— Считаю гражданской обязанностью откровенно высказать свое мнение. — Одинцов вышел на середину комнаты. — Председатель Совета Народных Комиссаров спросил, есть ли у нас силы на то, чтобы исправить тяжелое положение на фронте. Есть и на фронте, и в тылу. Но эти силы не собраны. Там управляют войсками люди, разлагающие армию.
— Старые офицеры? — ехидно пробасил кто-то.
— Старые или молодые — не в этом суть, — спокойно сказал Одинцов. — За развал войск отвечают командиры. Их нужно заставить отвечать за отход. Подбросить на фронт свежие командные силы не для того, чтобы наступать, а для того, чтобы навести порядок в войсках.
«Послушали бы генерала Одинцова, — думал Ленин, — наши «левые коммунисты», равняющие всех буржуазных специалистов под один ранжир — предателей и саботажников. Одинцов сам после Октября обратился в Военно-революционный комитет с просьбой использовать его знания и опыт. Он не одиночка. Потапов и другие честные генштабисты по своей воле стали служить советскому строю».
— Когда прорвалась плотина, не рассуждают, чем ее чинить — лесом, цементом или железом, — продолжал Одинцов. — Хватают все, что есть под руками, и сдерживают напор воды, чтобы плотину не снесло совсем. То, что происходит на Румынском фронте, может обратиться в полную анархию…
Началась по-военному сдержанная, но острая полемика между сторонниками отвода армии для переформирования и предельного сокращения без отвода ее. Раздавались голоса за принятие предложения союзников, готовых начать комплектование частей союзного командования на территории России из солдат, которых «уступит» для этого Советское правительство.
— Мы не позволим продавать людей, — оборвал Ленин офицера, излагавшего предложение французской военной миссии.
Он внимательно слушал выступавших, задавал вопросы сторонникам сокращения армии о возможной мощности огневого залпа, структуре сокращенных частей, об эшелонировании их в обороне.
Генштабисты, не скрывая удивления, реагировали на эти сугубо военные вопросы, убеждавшие в том, что Ленин знал мобилизационное дело, был знаком с программами подготовки и обучения войск, был в курсе дискуссий об использовании артиллерийского огня и взаимодействия родов войск.
Значительная часть генштабистов склонялась к плану сокращения армии и чистки ее.
«Как бы ни были опытны эти люди, помощь их будет ограниченной, — думал Ленин, слушая рассуждения выступавших. — Строить с ними социалистическую армию трудно. Они будут за новыми ростками ухаживать по-своему. Нужно начинать самим, не отказываясь от их помощи. Штаб Красной гвардии подготовил немало хороших отрядов и командиров».
— Старую армию нужно временно сохранить, — сказал Ленин. — Вполне определенно, что отводить ее нельзя ни в коем случае. Все войска должны остаться на фронте. Здесь кто-то верно сказал, что этот фронт превратился в кашу, вернее, в кисель. Но там можно и нужно навести порядок.
Глядя на Ленина, Потапов невольно вспоминал о встречах с министрами, главами царских кабинетов в этом здании. Те были чиновниками без инициативы, самовлюбленными, самонадеянными, для которых народ, Родина, долг, интересы нации были громкими, пышными словами, лежавшими вне сердца и ума. Потапова поразило то, что Ленин так свободно владеет оперативной перспективой. Когда Ленин говорил о фронте, чувствовалось, что он видит всю массу войск на огромной территории и представляет, что может произойти, если отвести ее в тыл. Потапов дивился, откуда у этого сугубо гражданского человека такие глубокие знания организации армии…
В дни Октябрьской революции Потапов изумлялся блестящей организации внешних и внутренних обводов, блокирования Зимнего дворца. Теперь он вдруг осознал, что военными силами Октябрьского восстания руководил Ленин.
Слушая план Ленина об укреплении Румынского фронта, Потапов убедился, что такие решения не возникают экспромтом; человек, незнакомый с принципами организации армии, не мог даже помыслить о таком решении. Но это в то же время был революционно дерзкий план, отметавший все старые каноны мобилизации сил.
