Стратегия конфликта полностью

Невозможно предложить общий случай игры торга, в которой каждая сторона предвидит предпочтения другой. Предположение, что каждой из них известна «истинная» платежная матрица другой, зачастую означает лишнее допущение в институциональных решениях игры. Причина в том, что определенные элементы игры торга по сути непознаваемы для некоторых ее участников, исключая случаи со специфическими условиями. Как можно знать, насколько русским не понравится всеохватная война, в которой обе стороны взаимно уничтожатся? Мы не можем знать этого, и причина незнания не в том, что русские не желают, чтобы мы знали об этом. Напротив: могут возникнуть такие обстоятельства, в которых они отчаянно будут желать, чтобы мы знали истину. Но как они могут заставить нас знать это? Как они смогут заставить нас поверить, что то, что они сообщают нам, — правда? Как может пытаемый пленник, который не знает выпытываемой у него тайны, уверить своих мучителей в своем незнании? Как могут китайцы, действительно решившиеся форсировать пролив, отделяющий Тайвань от материкового Китая, ценой всеобщей войны уверить нас в том, что на них не окажет действия никакой способ устрашения и что любая наша угроза лишь обречет обе стороны на всеобщую войну?[58]

В особых случаях информация может передаваться. В «искусственной» игре, в которой система ценностей каждого игрока состоит из карт или фишек, он может просто повернуть их «лицом» вниз (если это разрешается правилами, или если он и его противник совместно надувают судью). В обществе, верующем в высшую силу, которая накажет ложь, как только ее попросят об этом, и где каждый знает, что в это верят все, клятва «если вру, пусть меня Бог накажет» — достаточная формула для добровольной передачи правды. Но это особый случай. Если же говорить про «общий случай», то таковым может считаться тот, где системы ценностей игроков, а также варианты их стратегий известны им не до конца, потому что эти факты по своему существу непостижимы или непередаваемы.

Фон Нейманн и Моргенштерн проиллюстрировали свои концепции решений для игры с ненулевой суммой примером продавца А, готового продать свой дом за цену, превышающую 10, и двух покупателей, В и С, готовых уплатить соответственно 15 и 25 (числа мои)[59]. Новая часть решения состоит в том, что С может заплатить В свою долю экономии, если В откажется от покупки и С при этом сможет купить дом за сумму меньше 15. Они предложили — и это ограничение присуще их концепции решения, — что В может получить от С самое большее 15—10=5. В информационной структуре, которую предполагает это решение, есть кое-что интересное: не то, что В мог бы попытаться изменить свою отправную цену в 15 единиц, а то, что в обычном мире он не мог бы убедительно сообщить правду, даже если бы хотел. Концепция решения не только исключает появление спекулянтов в соответствии с предположением о полноте информации, но и утверждает, что С может распознать или что В может открыть субъективную истину, которую не смогут фальсифицировать D и Е (спекулянты, привлеченные тем, что В получит чистую переговорную прибыль от объекта, которым он никогда не владел).

Несомненно, есть случаи, когда один игрок может предположить, что базовые ценности другого игрока схожи с его собственными, и он может последовательно оценить ценности другого, пользуясь соображениями симметрии. Но во многих интересных случаях личностные качества противника совершенно иные. Отец похищенного мальчика не слишком преуспеет, пытаясь представить, какова бы была цена, которую он согласился бы выставить, будь похитителем он сам. Британскому или французскому офицеру нелегко прикинуть, насколько ужасным должно быть наказание, которое устрашит террориста, алжирского или из племени мау-мау.

Это одна из причин того, что разговоры не заменят действия. Некоторые шаги могут определенным образом изменять игру, что следует из декларирования затрат, рисков или уменьшенного диапазона последующего выбора. Они имеют информационное содержание, или признак содержания, по характеру отличный от речи. Слова дешевы, а действия — нет (за исключением слов, которые принимают форму осуществимых угроз, обещаний, обязательств и т.д., и которые следует анализировать, исходя скорее из предпринятых шагов, чем самих из слов). Чтобы добиться эффективного результата, взаимное приспособление в конечном счете требует, чтобы разделение выгод соответствовало «сравнительным преимуществам», т.е. то, в чем игрок уступает, должно значить для него меньше, чем для другого игрока, относительно вещей, за которые он торгуется. Однако у обоих игроков есть потребность связать собственную систему ценностей с некой общепринятой истиной, хотя любой из них может извлечь пользу обманом. Поскольку их маневры при раскрытии систем ценностей неоднозначны и даже могут преднамеренно вводить в заблуждение, у этих маневров имеется очевидное качество, которого нет у речи.