— Вернулся, — констатирует отец. С удивлением? Ага. Похоже.
— Я же обещал. Куда вставлять эту штуку?
Отец называет номер, больше всего похожий на координаты. Оказывается, все пазы системы обеспечения помечены цифробуквенным кодом, и он стандартизирован. Надо же… Люк осматривает все шкафы, пока наконец не находит нужный, и не вставляет цилиндр туда, куда следует, перепроверив код два раза.
— Ну вот, — говорит он. — Спокойной вам тогда ночи.
Отец молчит. И только подойдя к двери Люк слышит:
— Спасибо. Я этого не забуду.
Люк сглатывает и почти выбегает за дверь.
========== 4 ==========
Семь лет назад
Перед Императорским приемом Палпатин всегда приглашал его в личную галерею. «Показать новое искусство», говорил он. Скульптуры, конечно — то, что можно ощупать и высказать свое мнение. Его попытки угадать, что именно имел в виду очередной скульптор, повелителя веселили и настраивали на благодушный лад перед приемом. Собственно, и его самого тоже. Зачем и затевалось. Его император формальными приемами несколько тяготился. Потеря времени, чистая демонстрация статуса и необходимость лишь наблюдать за интригующим кублом двора, а не интриговать самому — ну только в открывающей речи намеков подбросить. Но речь предназначалась всей Империи, так что и тут не развернешься. Скука.
Но в последнее время отношение Палпатина к приемам стало меняться. Как и к их прогулке по галерее. Теперь именно прогулками император, казалось, тяготился — но Вейдер списывал изменения на смутную политическую обстановку, на занятость повелителя и нежелание терять время, на, в общем, что угодно, кроме реальной причины. Зрячий бы сказал — слепое пятно, а как сказать слепому?
Непростительное недомыслие?
В этот раз ощущение раздражения от Палпатина оказывается столь четким, что Вейдер чуть не замирает в дверях галереи в ошеломлении. Так — никогда не было.
— Если повелитель против моего присутствия…
— Нет-нет, — благожелательный тон на фоне демонстрируемого ощущения в Силе царапает слух диссонансом. — Пойдемте, друг мой. Может быть, хоть это мое приобретение вы оцените.
— Мой художественный вкус, увы, не соответствует вашим стандартам, ваше величество.
Здесь они называли друг друга по имени. Раньше. Никак не припоминалось, когда это изменилось. Как давно. Год назад? Два?
— А могли бы уже и приподняться над плебейским уровнем, мда, могли бы, за все время, что я с вами вожусь, друг мой.
— Я — военный, ваше величество, боюсь, это безнадежно.
— Вы знакомы с адмиралом Трауном, я полагаю, — ласково интересуется Палпатин.
— Опосредованно.
Адмирала флота Трауна он, конечно, знает. Иное было бы странно. Но они даже не знакомые и уж тем более не приятели. Палпатин продвигает Трауна в гранд-адмиралы, и через пару лет это будет вполне заслуженно. Чисс достоин. А справиться сможет уже сейчас.
— Он утверждает, что его гениальная стратегия основывается на глубоком понимании искусства и культуры противника. Вам бы стоило взять пример.
Врет ваш Траун, хочет сказать Вейдер. Искусством он, наверняка, и впрямь интересуется, обманывать императора в таких неважных деталях стал бы только идиот, но его гениальная стратегия основывается на разведке в первую очередь. Как и у всех. И на личном таланте. А уж какие подпорки необходимы личному таланту — это индивидуально. Вот ему лично — медитации на мостике, даже если он не видит звезд. Одно их наличие за транспарантилом и ощущение работающих людей в «яме» настраивают его на нужный лад и помогают думать.
Траун же явно культивирует образ непонятного и опасного гения, получающего откровения магическим путем через искусство. Ну что ж, тоже стратегия. Каждому свое.
— Я обращу внимание на его методы, — говорит Вейдер вместо этого. На личную разведку уж точно следует обратить. Мало ли.
— Прекрасно, прекрасно… — отвечает Палпатин, его явно не слушая. И останавливается у стены. У явной картины. И показывает на нее. — Что скажете, друг мой?
— Повелитель? — переспрашивает Вейдер. Вопрос Палпатина не укладывается в голове. В картину мира он тоже не вмещается.
— Я помню, что вам не нравятся картины, — говорит Палпатин, а в силе ощутимо только растущее его раздражение. Никакой подсказки. — Но извольте изменить своим вкусам.
Это проверка? На что? Что именно, какой намек следует понять?
Вейдер кланяется вместо ответа.
— Ваше величество, я прошу снисхождения. Я не понимаю.
— Сила, Вейдер, — раздраженно бросает Палпатин, — я просто хочу чтобы вы посмотрели на картину и сказали ваше мнение. Что в этом непонятного?
Абсурдность требования лишает Вейдера речи. Но рядом стоит наливающийся непритворным гневом император, и Вейдер поворачивается к картине.
Все, что могут сказать его анализаторы — что это, с большой вероятностью, абстракция. Но шанс ошибки велик. А ошибиться нельзя. И он делает то, что наедине с императором не делал никогда. Его команда сидит сейчас на связи, в ожидании начала приема, где они будут его глазами — там слишком много людей, реакции на внешность которых должны быть полностью точны. Он вызывает их раньше.
Если они и шокированы, то этого не показывают.
