…Ты наделал слишком много ошибок, говорит ему кто-то совершенно спокойный. Тот мастер меча и войны, которым он, казалось, стал за прожитые на войне последние пять лет. Но стоило пойти против собственных соратников, и куда только все делось… Слишком много эмоций, Энакин. Сбитый контроль. Именно сбитый контроль убил Падме, именно поэтому ты не успел среагировать, а ведь должен был контролировать все оперативное пространство, а не зацикливаться на Оби-Ване… Любые стороны Силы требуют контроля, и то, как ты себя отпустил — непозволительно.
…Да, да. Да. Почему его не убило, почему?.. Почему она мертва, почему он все еще жив, он — бесполезная развалина, почему?..
Палпатин приходит тогда, когда безумный цикл операций, наконец, приостанавливается, а он сам не ощущает уже даже отчаяния. Только ступор и желание, чтобы все закончилось.
Сила все еще не вернулась к нему. Будто она против, будто не хочет его принимать.
— Мне так жаль, мальчик мой, — Палпатин, судя по звуку, садится рядом.
— Ваше присутствие — большая честь, ваше величество, — говорит Энакин. Ему неожиданно противно от собственного голоса — потому что это не его голос. Первая живая эмоция за весь день, надо же.
— Ну-ну. Не нужно формальностей. Врачи говорят, твое состояние стабилизируется.
— Да.
Палпатин молчит, а он сам смотрит в черную пустоту и ждет. Он клялся Палпатину в верности, первый из вассалов Императора, и он должен выполнить любой приказ. Но надеется, что вместо приказа ему будет оказана милость…
Милость? Тот спокойный голос, тот мастер войны, он сам, погребенный под неподъемной плитой вины, чувствует ярость от самой возможности сдачи без сопротивления.
— Мне очень жаль, что она погибла, — говорит Палпатин тихо.
— Моя вина.
— И ты хочешь, чтобы я казнил тебя за это.
Он молчит. Палпатин, как всегда, видит его насквозь.
— Хорошо, — вдруг говорит его император. — Хорошо. Я приговариваю Энакина Скайуокера к смерти, немедленной.
Это ведь облегчение, верно?..
— Спасибо, — шепчет Энакин.
Что-то меняется в звуке приборов, а на лоб ложится сухая теплая ладонь. Он улыбается, когда чувствует, что сознание уплывает. А та ярость внутри, тот гнев — это неважно.
Так будет правильно. Справедливо.
…Слабак. Слабак.
Это его последняя мысль.
…Он приходит в себя, задыхаясь.
Разве не вся боль должна была исчезнуть, разве не должно было все закончиться?..
— Я казнил Энакина Скайуокера, — произносит жесткий и властный голос справа. — Он мертв. Ты слышишь меня, друг мой?
Да. Он слышит.
И что-то внутри с огромным облегчением обрушивается. Рассыпается в пыль. Само имя его рассыпается пеплом. Следующий вдох безымянного человека легок, несмотря на физическую боль.
— Я даю тебе новое имя, — продолжает Палпатин. — Дарт Вейдер. Согласен ли ты?
Имя ложится на него — на оставшегося в живых командующего и мастера войны, — как родное. Он просто о нем не знал раньше. Вот, сейчас узнал.
— Да.
— Клянешься ли ты служить Империи?
— Да.
Сухая ладонь ложится на лоб. В голосе Палпатина улыбка:
— Отдыхай. Выздоравливай. И не беспокойся о слепоте. Ты прекрасный аналитик, друг мой, а экраны для слепых придуманы давным-давно. Ты нужен Империи, не смей сомневаться. Даже если никогда больше не встанешь на мостик и не возьмешь меч.
— Встану, — говорит он уверенно. — И возьму.
Энакин бы не встал. Но Энакина больше нет. А Вейдер не знает о том, что можно сдаться обстоятельствам, и учиться не собирается.
Палпатин не верит ему, но не хочет спорить, прощается, уходит — а Вейдер понимает, что только что прочитал эмоции своего сюзерена. Сила вернулась. Тихо и просто. Ну что ж. Значит все правильно. Значит — так тому и быть.
***
Сначала он требует информацию. Постоянный поток новостей в наушник. Политических сначала. Нужно понять, что с Империей, что с войсками, что с людьми Энакина. Их командир не вернется никогда, но это не значит, что Вейдер не чувствует за них ответственности.
Потом, когда состояние стабилизируется достаточно, чтобы можно было воспринимать принципиально новую информацию, он требует отчетов о своем состоянии. Подробных. Меддроиды поначалу разъясняют непонятные термины, а потом стек их терпения явно переполняется и ему наконец-то прикрепляют первый из протезов, на наименее проблемную правую руку, и начинают обучать голонет-интерфейсу для слепых.
Он по-прежнему видит сны в свете и цвете. И, просыпаясь, ждет, что вот сейчас — и темнота разойдется. Осознание, что она не исчезнет больше никогда, уже почти не приносит боли. Он привык. Привыкнуть можно ко всему. Но когда он ослепнет и во сне, станет, наверное, легче.
Врачей-людей он почти не запоминает. Слишком часто меняются. Не выдерживают — хотя он не понимает, чего именно. Верить, что все получится, им не обязательно, достаточно просто работать как следует.
Но когда в палату однажды входит новый врач, Вейдер «присматривается» к нему Силой с любопытством: в вошедшем нет ни страха, ни жалости, ни сострадания. Он сосредоточен, деловит и по-рабочему возбужден. Ему интересно.
