– Тем не менее, – заметил он, – череп был проломлен в нескольких местах, будто от ударов тупым предметом. Орудие – рукоять от кирки, все еще покрытая засохшей кровью, – обнаружилось рядом, под досками. – Мистер Морган обернулся к жене. – Прошу прощения, дорогая, – произнес он подчеркнуто серьезно, – за эти отталкивающие подробности. Однако заметь, я описываю естественные, хоть и печальные, последствия супружеской сцены, вызванной, несомненно, строптивостью незадачливой жены.
– Я уже не обращаю внимания, – хладнокровно ответила та. – Ведь ты всегда на этом месте извиняешься передо мной, и теми же словами.
Мне показалось, он с радостью продолжил свой рассказ.
– Приняв во внимание все обстоятельства, коронер заключил, что покойная, Джанет Макгрегор, скончалась от ударов по голове, нанесенных неизвестным следствию лицом. Однако все улики указывали на ее мужа, Томаса Макгрегора. Его так и не нашли, и о нем больше не было вестей. Пара приехала из Эдинбурга, но… Дорогая, разве ты не видишь, у мистера Элдерсона в тарелке для костей вода?
Я по рассеянности положил куриную кость в чашку для мытья рук.
– В кухонном шкафу я нашел фото Макгрегора, но оно так и не помогло поймать его.
– Можно мне взглянуть?
На фото был темноволосый мужчина со злым лицом, обезображенным длинным шрамом, который тянулся от левого виска и скрывался в черных усах.
– Кстати, мистер Элдерсон, – спросил мой обходительный хозяин, – могу я узнать, почему вы спрашиваете об ущелье Макаргера?
– Однажды я потерял там мула, – ответил я. – Это меня… очень… расстроило.
– Дорогая, – произнес мистер Морган с отсутствующим выражением синхронного переводчика, – потеря мула так взволновала мистера Элдерсона, что он переперчил свой кофе.
Вечерело. Мужчина и женщина – союз, благословенный самой природой, – сидели рядом на грубо сколоченной скамейке. Мужчина средних лет, стройный, загорелый, с лицом поэта и сложением пирата, притягивал взгляды. В фигуре и движениях женщины, молодой, светловолосой, изящной, что-то вызывало в памяти слово «грация». На ней было серое платье в коричневую крапинку. Красива ли она – с первого взгляда сложно было сказать наверняка: глаза – вот что по-настоящему приковывало к ней внимание. Серо-зеленые, длинные и узкие, с выражением, не поддающимся описанию, эти глаза лишали покоя сразу и навсегда. У самой Клеопатры, наверное, был такой же взгляд.
– Да, – вздохнула женщина. – Господь свидетель, я люблю тебя! Но выйти замуж – нет. Я не могу и не сделаю этого.
– Ирэн, ты уже столько раз это говорила, но никогда не называла причину. У меня есть право узнать ее, понять, почувствовать и доказать твердость своих намерений, если они у меня все еще будут. Скажи мне почему?
– Почему я люблю тебя? – Побледневшая женщина улыбнулась сквозь слезы.
Ее собеседник был слишком серьезно настроен и не ответил на улыбку.
– Нет, для этого причин не бывает. Скажи, почему ты не хочешь выйти за меня. Я имею право знать. Я должен знать. И я узнаю! – Он поднялся со скамьи и встал перед собеседницей, сжав кулаки и нахмурившись – свирепо, будто собирался придушить ее, только бы вытрясти ответ.
Улыбка исчезла с ее лица. Она просто сидела, неотрывно и безучастно глядя в его глаза. Однако в ее взгляде было нечто, усмирившее его раздражение и заставившее вздрогнуть.
– Ты желаешь знать причину? – спросила она ровным, даже механическим тоном, который полностью соответствовал ее отсутствующему выражению.
Разбушевавшийся громовержец спасовал перед своей хрупкой подругой и спрятал молнии.
– Если тебя не затруднит, – забормотал он. – Я не прошу многого.
– Хорошо, я скажу. Я сумасшедшая.
Он отпрянул, недоверчиво глядя на нее.
«Я сейчас должен рассмеяться от ее шутки, – подумал он. – Но что-то мне не смешно».
Чувство юмора снова изменило ему, и, несмотря на недоверие, он был до глубины души взволнован признанием, хотя и не мог поверить, что она говорит серьезно. Наш разум часто бывает не в ладах с чувствами.
– Доктора так и сказали бы, – продолжала женщина, – если бы узнали. Я предпочитаю называть это одержимостью. Сядь и послушай, что я расскажу.
Он молча занял свое место на грубо сколоченной скамейке у края дороги. Закат уже омывал розовым цветом холмы на восточном склоне долины, и наступившая тишина достигла того предела, что предвещает сумерки. Что-то от загадочности и торжественности момента передалось и настроению мужчины.
В тонком мире, как и в материальном, есть свои знаки и предзнаменования ночи. Изредка глядя в глаза собеседницы и всякий раз испытывая при этом неосознанный страх, который, несмотря на свою кошачью красоту, они всегда ему внушали, Дженнер Брэдинг молча слушал Ирэн Марлоу. Приняв во внимание возможную предвзятость читателя к безыскусности повествования неумелой рассказчицы, автор берет на себя смелость изложить свою версию ее истории.
