Сегодня я еще жив. Завтра в этой комнате будет лежать бесформенная груда праха, которая слишком долго называлась «Я». Если кто-нибудь приподнимет покрывало с лица этого малоприятного тела, то разве что из простого нездорового любопытства. Некоторые, конечно, пойдут дальше и спросят себя: «Кто был этот человек?» В записке я оставлю единственный ответ на этот вопрос, какой могу дать: Каспар Грэттен. Этого должно хватить. Это имя служило моим немногочисленным нуждам более двадцати лет моей жизни, точная продолжительность которой мне неизвестна.
Верно, я сам его придумал, но у меня было право: я не знаю, как меня зовут. В этом мире человек должен как-то называться: имя помогает избежать путаницы, даже если оно не уникально. Некоторых, впрочем, называют по номерам, но это тоже не лучший способ различать людей.
К примеру: однажды я шел по городской улице, далеко отсюда, и встретил двух мужчин в униформе, один из которых, сбавив шаг и пристально взглянув мне в лицо, сказал своему напарнику:
– Этот тип похож на семьсот шестьдесят седьмого.
Что-то в этом числе показалось мне пугающе знакомым. Подчинившись спонтанному побуждению, я нырнул в переулок и бежал, пока на окраине города силы не оставили меня.
До сих пор помню этот номер, но он приходит в голову вместе с невнятными обрывками воспоминаний, звуками невеселого смеха, лязгом железных дверей. Поэтому я и говорю: имя, даже придуманное, лучше всякого номера. Впрочем, в учетной книге кладбища для бездомных у меня скоро будет и то и другое. Невиданное богатство!
Нашедшего эту бумагу я хочу попросить учесть: это не история моей жизни, я лишен памяти, чтобы ее написать. Это перечень обрывочных и несвязных воспоминаний, одни из которых закончены и последовательны, как жемчужины на нитке, другие – далекие и странные, похожие на алый сон с пустыми, черными провалами… колдовские огни, вечно горящие ровным красным светом в огромной пустыне.
Стоя на краю бесконечности, я бросаю взгляд на пройденный путь. Двадцать лет едва заметных следов, кровавых отпечатков ступней. Они тянутся через боль и нищету, петляющие и неуверенные, будто идущий несет тяжкое бремя.
«Медлителен, уныл, уединен» [29].
Ах, поэтическое пророчество моей судьбы – восхитительное, пугающе восхитительное!
Начало моей via dolorosa [30]– этой истории страдания и греха – скрыто в тумане. Моим воспоминаниям всего двадцать лет, но я уже стар.
Люди не помнят своего рождения, о нем им рассказывают другие. Но со мной вышло иначе: жизнь пришла ко мне во всей полноте, сразу наделив меня способностями и силой. О прошлом я знаю не больше остальных, поскольку у всех случаются неясные проблески, которые могут быть и воспоминаниями, и снами. Знаю только, что я пришел в сознание человеком зрелым физически и умственно, и понимание это не вызвало у меня ни удивления, ни размышлений. Я просто обнаружил, что иду по лесу полуодетый, со сбитыми ногами, невыносимо уставший и голодный. Увидев сельский дом, подошел к нему и попросил у хозяев еды. Они вынесли мне поесть и спросили, как меня зовут. Я не смог ответить, хотя знал, что у всего на свете есть название. В смятении я ушел и заночевал в лесу на земле.
На следующий день я вошел в город, который не стану называть, и пропущу дальнейшие события жизни, которая теперь подходит к концу, – жизни, прошедшей в блужданиях, бегстве от памяти о преступлении и страхе перед расплатой. Посмотрим, удастся ли мне собрать из этого рассказ.
Кажется, раньше я жил недалеко от большого города и был зажиточным плантатором. У меня была жена, которую я любил и ревновал, и у нас был, как мне иногда вспоминается, сын – одаренный парень, подающий большие надежды. Его образ всегда расплывчат, я не помню подробностей, иногда он вообще исчезает с картины моего воображения.
Одним злосчастным вечером я решил проверить супругу на верность самым пошлым, избитым способом, который знаком всем, читавшим книжки из разряда «Факты и домыслы». Я отправился в город, сказав жене, что пробуду там до следующего дня. Но до рассвета я вернулся и прошел к задней двери, замок которой подкрутил таким образом, что ее легко можно было открыть снаружи. Приблизившись, я услышал, как она тихо отворилась и закрылась снова, и человеческая фигура крадучись канула во тьму. С жаждой убийства в сердце я бросился за ним, но он скрылся, не дав мне возможности рассмотреть его. Порой я не уверен, был ли это человек.
Ослепленный ревностью и гневом, озверев от примитивных страстей оскорбленного достоинства, я вбежал в дом и взлетел по лестнице к спальне жены. Дверь была закрыта, но я поработал и над этим замком, поэтому без труда открыл ее и, несмотря на полную темноту, подошел к кровати. На ощупь определил, что постель разобрана, но пуста.
Я подумал: «Она внизу, испугалась моего возвращения и прячется в коридоре».
