Желая немедленно найти ее, я повернулся к двери, но ошибся и шагнул в неверном – нет, в верном! – направлении. Я наткнулся на жену, скорчившуюся в углу комнаты. Мои руки рванулись к ее горлу, задавив крик. Коленями я охватил ее сопротивляющееся тело и так, в темноте, не произнеся ни слова обвинения или упрека, задушил ее!
На этом сон заканчивается. Я изложил его в прошедшем времени, но настоящее подошло бы лучше, потому что эта ужасная трагедия снова и снова возникает перед моим мысленным взором. Снова и снова я составляю план, страдаю от подтвержденных подозрений и искореняю зло. Потом – пустота, а затем дождь колотит в покрытые сажей окна, снег облепляет мою бедняцкую одежду, колеса грохочут по грязным улочкам, где я влачу нищенское существование, работая за гроши. Если я и видел солнце, я его не помню; если я вижу птиц, они не поют.
Есть еще один сон, еще одно ночное видение. Я стою среди теней на дороге, залитой лунным светом. Я чувствую присутствие другого человека, но не могу определить, кто это. В тени большого дома я замечаю сияние белых одежд, и вдруг на дороге передо мной появляется женщина – моя убитая жена! У нее мертвое лицо, на шее – отпечатки моих рук. Она смотрит мне в глаза с бесконечной серьезностью, но на ее лице нет ни упрека, ни ненависти, ни угрозы – ничего, кроме узнавания. Я в ужасе отступаю перед жутким призраком, и ужас сковывает меня сейчас, когда я пишу эти строки. Перо уже не слушается меня. Видите? Слова…
Теперь я спокоен, но, по правде, мне нечего добавить: рассказ заканчивается там же, откуда начался, во тьме и сомнении.
Да, я снова властен над собой: «капитан своей души». Но это не облегчение, это всего лишь другая степень искупления. Моя кара, неизменная в накале, меняется по сути: один из ее обликов – это покой. В конце концов, мой приговор пожизненный. В Ад на всю жизнь – какая глупость, ведь в этом случае преступник сам выбирает длительность срока. Сегодня я выйду на свободу.
Всем и каждому я желаю покоя, которого не было у меня.
В тот вечер я легла рано и почти сразу спокойно уснула. Но меня разбудило смутное предчувствие опасности, которое, я думаю, было обычным переживанием в той, прежней жизни. Я была уверена в его беспочвенности, но оно не отступало. Мой муж, Джоэл Хетман, был в отъезде, слуги спали на другой половине дома. Но я привыкла к такому и раньше никогда не пугалась. Тем не менее странное напряжение постепенно стало невыносимо, и, преодолев оцепенение, я села и зажгла ночник. Против моих ожиданий, это не успокоило меня: свет показался еще опаснее темноты, потому что он, пробиваясь из-под двери, мог выдать мое присутствие любому злу, проникшему с улицы в дом.
Вы, облеченные в плоть и подверженные ужасам воображения, – представьте, каким должен был быть мой страх, который заставлял меня прятаться в темноте от коварных созданий ночи. Это прыжок прямо в лапы к невидимому врагу – стратегия отчаяния!
Потушив лампу, я с головой забралась под одеяло и лежала, дрожа, не смея крикнуть, забыв слова молитвы. В таком жалком состоянии я пробыла, по вашему счету, несколько часов. У нас здесь нет ни часов, ни времени.
Наконец Оно появилось. Я услышала мягкие, сбивчивые шаги на лестнице! Кто-то ступал медленно, неуверенно, с остановками, будто не видел дороги. Для моего взвинченного воображения приближение слепого, безумного и злого создания было еще страшнее, потому что с ним нельзя договориться. Я даже подумала, что оставила в коридоре свет и существо, наверное и правда ночное, ослеплено им. Это была глупая мысль, ведь за минуту до этого я сама боялась света, но что я могла поделать?
У страха нет разума, он глупец. Он рисует ужасные картины и нашептывает трусливые, противоречивые мысли. Мы это знаем – мы, отошедшие в Мир Страха, где одиноко таимся в вечных сумерках на сцене нашей прошлой жизни, не видимые ни себе, ни таким же, как мы, и скрываемся по укромным уголкам.
Мы жаждем поговорить с любимыми, но наши уста немы, и мы боимся родных так же, как они боятся нас. Иногда запрет слабеет, закон не действует. С помощью бессмертной силы любви или ненависти мы снимаем заклятие, и те, кого мы пришли предупредить, утешить или наказать, видят нас. Какой образ им является, нам неведомо. Известно только, что мы вселяем ужас даже в тех, кого более всего хотим приласкать и от кого более всего ждем нежности и сочувствия.
Умоляю, простите той, что некогда была женщиной, это внезапное отступление. Вы, говорящие с нами таким несовершенным способом, не понимаете. Вы задаете глупые вопросы о неизвестных нам и запретных вещах. Многое из того, что мы знаем и можем рассказать на своем языке, не будет иметь смысла на вашем.
