Коля повернулся к так называемым друзьям, и Цент без особого удивления увидел заигравшую на губах болтуна подленькую улыбочку, а в глазах мстительный блеск.
– Это не друзья, дядя! – завопил Коля. – Это злодеи!
Инга вздрогнула, Владик обреченно заскулил. Цент стоял прямо, положив ладонь на рукоять заткнутой за пояс секиры. А Коля, захлебываясь, давал своим спутникам самую нелестную характеристику.
– Они меня пытали, избивали, использовали в качестве раба, – вопил он, и с каждым его словом дядя Миша все больше хмурился, а люди, собравшиеся вокруг гостей, возмущенно перешептывались. – Я был их пленником. Они хуже мертвецов. Но главный злодей вот он!
И Коля вполне ожидаемо указал пальцем на Цента.
– Он такое со мной делал, что больно вспоминать! – воскликнул Коля.
– Вот, значит, как, – сурово нахмурив брови, прорычал дядя Миша. – А ну, лось, брось-ка топор на землю, и руки вверх.
Цент вытащил топор из-за пояса, но бросать его и не думал. На него тут же нацелились десятки стволов, но Цент скорее предпочел бы погибнуть в бою, чем сдаться в плен этим типам.
– Вы еще не знаете, с кем связались! – прорычал он самым страшным своим голосом, ввергая в ужас столпившихся зевак. – О своем необдуманном поступке вы будете жалеть до конца своих дней, а он, поверьте мне, не за горами. А ты, гнусный Коля! Я тебя….
Договорить Цент не успел, потому что один из подручных дяди Миши подкрался сзади к грозному гостю и приласкал его по затылку прикладом. Цент пошатнулся, как могучий дуб, уже в бессознательном состоянии успел процедить сквозь зубы еще парочку угроз, и бревном рухнул на землю.
Никогда бы Цент не подумал, что найдется на белом свете такая пытка, которую бы он не выдержал с презрительной улыбкой на устах. Но жизнь полна сюрпризов. И потому, когда на его глазах толпа оголодавших оборванцев радостно набросилась на добытые им в честном бою припасы, бывший рэкетир испытал такие невыносимые муки, что аж живот скрутило.
– Да что же вы делаете? – рыдал он в полном отчаянии, судорожно вцепившись руками в железные прутья оконной решетки. – Ироды! Нехристи! Аль креста на вас нет? Побойтесь бога, прекратите жрать мои сухарики. Господи, да за что же это? Ой, ой, сердце щемит! Не могу смотреть, душа на части разрывается.
Всех троих поместили в комнату для гостей, а точнее в металлическую будку, исполняющую роль тюрьмы. Будка была частью стены и располагалась достаточно высоко над землей, чтобы сквозь ее решетчатое оконце открывался отличный вид на весь внутренний двор. Так что Цент видел все. И то, как жрали его консервы, и то, как трескали его сухарики, и то, как вливали в глотки его коньяк. Зрелище было чудовищное. Цент чувствовал, что вид левых людей, безнаказанно уплетающих его харчи, до сырой могилы будет являться ему в кошмарных снах. Даже утрату автомобиля Цент переживал менее болезненно. В конце концов, тачка ему ничего не стоила. Она досталась ему в наследство от убиенных каннибалов. Да и потом, этого металлолома в погибшем мире было еще очень много, и он не представлял какой либо ценности.
А вот пища, это дело другое. Та на дороге не валялась и на деревьях не росла. Чтобы найти тушенку или сухарики, требовались удача, отвага и изрядная смекалка. Потому-то утрату продовольствия Цент переживал столь болезненно, как глубоко личную трагедию. Для себя ведь его добывал, не для чужого дяди.
На деле, впрочем, выяснилось, что и для дяди, и для тети, и для их многочисленных детишек. Орда бессовестных людей совершила акт святотатства, пожрав все чужое гастрономическое богатство, будто так оно и надо. Люди эти, скорее всего, поостереглись бы пихать в рот сухарики и тушенку, если бы лучше знали Цента. Тот же Владик, который знал Цента гораздо лучше, чем ему того хотелось бы, уже заранее сочувствовал несчастным. Уж этого изверг точно не простит. Жестокая месть грядет. Если, конечно, обитатели крепости не переиграют Цента, и не убьют его тут же, не вынимая из клетки. Ну и спутников его за компанию.
– Как их земля-то носит? – стенал изверг, усевшись на железный пол темницы. В окно он больше не смотрел – от вида творящегося там кошмара сердце рвалось на части.
– Мы потом еще найдем еды, – попыталась утешить его Инга. Не потому, что ей было жаль Цента, просто понимала – тот поплачет, поплачет, а потом начнет искать, на ком бы сорвать зло. А выбор-то небогатый.
– Да что ты такое говоришь? – ужаснулся Цент, глядя на девушку, как на исчадье зла. – Предлагаешь мне от еды моей отречься, от сухариков, от тушенки, от коньяка на том основании, что потом, дескать, новое наживу? Да есть ли у тебя сердце?
– Это ведь всего лишь еда, – опрометчиво брякнула Инга.
