– Пыткам? – вздрогнула Инга. – Каким пыткам?
– Точно не знаю, я же не пророк. Пытки бывают разные.
Владик обхватил голову руками и горько заплакал. Всеобъемлющее отчаяние охватило его. Как никогда захотелось вновь оказаться в поле с любимой лопатой. И как он, неблагодарный, мог не ценить своей участи землекопа?
– Ну, что там эти нехристи делают? – спросил Цент. – Все мои консервы пожрали, ироды окаянные?
Он выглянул в окошко, но вместо возмутительной картины группового вероломного поглощения чужих калорий, обнаружил безлюдный двор. Все обитатели крепости попрятались по своим норам, на местах остались лишь караульные, что маячили на стенах.
– Ну, правильно, – проворчал Цент, в сердцах ударяя кулаком по железной стене темницы. – Попировали славно чужими харчами, теперь и поспать можно. Ничего у людей святого нет! И ведь не думают, что за все это придется отвечать перед высшими силами.
– Перед богом? – уточнила Инга.
– Сперва передо мной. А потом да, и перед богом тоже. Я их к нему отправлю, а уж он пускай решает, как с их грешными душами поступить. Впрочем, я и так знаю, что он решит. За такие штуки ссылают навечно в ад, в самый его жуткий круг.
После чего признался, что сам готов после смерти подбрасывать дрова в костры, на которых будут вечно жариться пожиратели консервов, ибо нет большего греха, чем поглощение еды, принадлежащей крутому перцу.
За весь день пленников так никто и не навестил. Не пришел даже подлый и неблагодарный Коля, дабы всласть позлорадствовать, упиваясь местью. Видимо, он был слишком занят – отъедался на дядиных харчах и продолжал порочить добрые имена своих спутников, приписывая им все новые и новые злодеяния.
Тот факт, что их, как пленников, не собираются кормить, не стал для Цента сюрпризом. Он бы на месте обитателей крепости поступил аналогичным образом, и не стал бы переводить еду на смертников. Но хоть отсутствие кормежки и было ожидаемо, оно не стало от этого менее мучительным. Больше всего на свете Цент ненавидел терпеть лишения. Всегда считал, что это исключительно прерогатива лохов. Это они привыкли терпеть, экономить, во всем себе отказывать, и не роптать в случае нужды. Конкретный же пацан должен получать все, что хочется, и не важно, какой ценой. Цент никогда за ценой не стоял. Надо ли кого-то избить – изобьет. Надо убить – убьет. Надо закатить геноцид горой – извольте получить. Оказаться в положении лоха, которого насильно отлучили от пищи и лишили свободы, было не только мучительно, но и унизительно.
День тянулся долго. Инга и Владик сидели по углам, боясь неосторожным движением привлечь к себе внимание Цента, сам же князь отдавался наиприятнейшему делу – прорабатывал план жестокой мести. Он уже вынес всей этой колонии смертный приговор. Жалкие оборванцы и их предводитель дядя Миша вскоре искусают до крови все локти и коленки, когда поймут, сколь опрометчиво поступили, пленив помазанника божьего и заточив оного в темницу. Ибо их ждет возмездие библейских масштабов. Прогневившая Цента колония разделит ужасную участь Содома и Гоморры. Но самые сладкие пытки, самые утоненные истязания, Цент приберег для друга Коли. Вот уж кому доведется изведать все мыслимые муки. Если бы только грязный клеветник мог заглянуть в будущее одним глазком, он бы уже наложил на себя руки, дабы избегнуть погружения в океан страданий.
Цент весь отдался мечтаниям о грядущем возмездии, и не сразу понял, что до его слуха доносится едва слышный, но от того не менее жуткий шепот. Он сразу узнал этот голос, ибо слышал его не так давно. Это был голос монстра, насылающего туман.
В темноте узилища Цент разглядел огромные, наполненные страхом, глаза Инги. А Владик, едва услыхав демонический глас, переполнился такой храбростью и налился такой отвагой, что не побоялся с грохотом испортить воздух, хотя Цент и пригрозил ему за такие штуки убоем на месте.
Шелестящий шепот растворился в воздухе, а затем через стену, будто кисель, в крепость потек белый густой туман. Дозорные на стенах поспешили зажечь факелы, но те не особо-то помогали – туман был настолько плотный, что его не мог рассеяться даже свет горящего огня.
Туман окутал крепость. Снаружи пропало все, растворившись в белом мареве. Шелестящий шепот стал громче и настойчивее. Казалось, он звучит сразу со всех сторон, шурупом ввинчиваясь в мозг. Даже Центу, и тому стало неуютно. Храбрость его поколебалась. Будь при нем волшебная секира, он волновался бы меньше, ибо оружие уже доказало свою способность противостоять темным чарам. Но топор, разумеется, изъяли пленившие его злодеи.
– Ладно, чего уж, – вздохнул Цент. – Давайте, ребята, спать. Утро вечера мудренее. Хотя после такого вечера на доброе утро рассчитывать глупо.
