У него был такой вид, словно он жевал крапиву.
Я сел. Человек с пухлыми щеками и редеющими волосами сидел в маленьком, единственном в этой пустой комнате кресле. Подбородок его покоился на одной из превосходно ухоженных рук, он улыбался, но выражение его лица было столь же радостным, сколь уютной была комната.
— Кто бы мог подумать, что мы снова будем вместе? — спросил он. — Впрочем, вы вовсе не тот, кого я знал, — неисправимое маленькое чудовище, презиравшее самое блистательное наследие в истории обоих миров. Вы теперь кто-то совершенно другой.
— Этот ребенок все еще жив во мне, и я помню каждую минуту, которую он провел под вашей опекой.
— Как вы можете быть уверенным, что память, которую вернул вам Дассин, точна? Возможно, он окрасил то, что дал вам, своим видением мира и меня.
— Нет, Наставник. Я пережил каждый миг тех лет — во второй раз. Я знаю Дассина лучше, чем кого-либо другого, и он ненавидел вас едва ли вполовину так, как я.
— И все же ненависть совершенно чужда вашей нынешней натуре. Как же вам удалось свыкнуться с ней?
Я задумался, но не нашел ответа на его вопрос.
— Как я и думал. Трудную долю оставил вам Дассин. — Он быстро постукивал кончиками пальцев друг о друга. — Ну, посмотрите на это иначе: вы были ребенком и не понимали, да и по сей день не понимаете, множества вещей. Если вы хотите пережить грядущие события, вам стоит отбросить детские предубеждения. Вы должны принять мысль о том, что все — все, во что вы верите, — не бесспорно.
— И каковы эти грядущие события?
— Для начала я дам вам поесть и слегка освежиться. — Он кивнул в сторону похожего на простой ящик стола, на котором стоял поднос с едой, питьем, стопкой полотенец и зеленым фарфоровым тазиком, от которого поднимался пар. — А затем я восстановлю остаток вашей потерянной памяти. К несчастью, события не оставляют нам столько времени, сколько было у Дассина. Нам придется действовать более жестко — и вовсе не потому, что мне это доставит удовольствие.
— А если я откажусь?
Он нагнулся вперед, щеки вспыхнули еле заметно, зато узкие глаза сияли.
— Я видел, как вы боролись, когда мы толкали вас к самым пределам вашего знания. Как бы вы ни презирали меня, я не верю, что вы откажетесь, даже если будете знать, что умрете в следующий же миг.
Он был почти прав.
— Я готов сделать все, что угодно, чтобы вернуть утраченное, но не приму его из рук убийцы Дассина.
Экзегет презрительно улыбнулся и откинулся на спинку маленького жесткого кресла.
— Неужели вы так ничего не разгадали в этой тайне? Я не стану подчеркивать вам докучливые несоответствия в вашей гипотезе о смерти Дассина. Но прежде чем я оставлю вас наедине с едой, я хочу, чтоб вы подумали о следующем: Дассин послал вас ко мне. Не к Мадьялар, не к кому-то другому из Наставников. Вы знаете, Дассин подбирал слова очень тщательно: «Отдай себя Наставникам для испытания, беззащитным». Если бы ваше ребяческое возмущение не затмило способность рассуждать здраво, единственно возможный путь напрашивался бы сам собой — подчиниться главе совета, то есть мне.
Я выкинул из головы его разглагольствования, едва он вышел из комнаты. Но как только я сполна насладился прелестями горячей воды и целого кургана хлеба, сыра и холодного мяса, я не мог не вернуться к самому нелогичному обстоятельству гибели Дассина: Барейль и понятия не имел ни о каком похищенном ребенке. Зачем Экзегету, намеревавшемуся убить Дассина, давать своему сопернику сведения подобной значимости? Даже убежденный в своем превосходстве, Экзегет не опустился бы до того, чтобы дразнить свою жертву.
И, конечно же, его доводы вторили моим собственным нелегким мыслям о том, что я воспринял указания Дассина в соответствии с собственными желаниями… потому что боялся…
Экзегет возвратился часом позже, ухмыльнувшись при виде груды битой посуды в углу комнаты.
— Так да или нет? Помните, речь идет о вашем здравом уме, не моем.
Я не мог выдавить ни слова.
— Ох-ох, — вздохнул он. — Когда мы закончим, я лично вложу нож вам в руку и подставлю свое горло. Это удовлетворит ваши кровожадные наклонности? Будем мы над этим работать или нет?
Я отрывисто кивнул. Судя по всему, он понял меня.
— Вам это понадобится. — Он кинул мне в руки белую хламиду, казалось, полностью восстановив прежнее спокойствие. — Когда будете готовы, приходите в лекторий. Уверен, вы помните дорогу.
Экзегет, мой презренный враг…
Да, я помнил дорогу в холодный и пустынный рабочий кабинет, где он так жестоко пытался втиснуть в мою девятилетнюю голову основы колдовского искусства. Бормоча проклятия, я разделся, натянул мягкую шерстяную хламиду и босиком спустился по лестнице.
Когда я вошел в комнату с низким потолком, круг из свечей был уже зажжен. Колонны и стены из темного камня, без каких бы то ни было украшений, казалось, впитывали их сияние.
— Откуда вам это все известно? — спросил я, махнув рукой в сторону круга.
