Бой разгорелся почти у самого укрытия отряда. В просвете между деревьями Василий заметил человек шесть немцев, бегущих в спасительную чащу. Очевидно, красноармейцы только что расстреляли фашистский отряд, который на этом участке фронта решил перейти в наступление. Теперь, оставшиеся в живых фрицы, откатывались с открытого места в поросль сосняка, надеясь перегруппироваться. Еще немного, и весь их обоз просто перебьют, на весь отряд пара почти пустых автоматов.
— Тоня, дед Макар, Антон, гоните людей в чащу, как можно дальше, — прохрипел Василий, устраиваясь за толстенным деревом.
— Надо встретить фрицев огнём, ведь за ними идут красноармейцы. Продержусь как-нибудь несколько минут, — судорожно размышлял Мигун.
Кто-то тронул Василия за плечо. Мигун резко обернулся. Рядом с ним целилась из автомата Тоня.
— Ты чего припёрлась? Вали отсюда! — как можно грубее накинулся на неё Мигун. — Беги, Тонька! Беги, Христа ради!
Но было поздно, немцы уже заметили движение и открыли огонь по пытающимся укрыться в чаще людям. Подпустив фашистов поближе, Мигун принялся стрелять короткими очередями. Два автоматчика ткнулись носами в осевший почерневший снег, четверо продолжали бой. Вражеская пуля просвистела совсем рядом, едва не задев плечо Мигуна. Раздавшийся рядом короткий вскрик, заставил Василия в ужасе обратить внимание на Тоню. Девушка безжизненно лежала ничком. Мигун бережно перевернул ее тело набок. Так и есть! Пуля попала в шею, из ранки в талую снежную кашу текла бордово-красная тонина кровь. Мигун, рванув на груди Тони телогрейку, прижал ухо к сердцу девушки, пытаясь услышать его стук. Но нет, сердце молчало, Тони больше не было.
Звуки стрельбы, гортанные вопли фашистов ворвались в естество Мигуна с новой, злобной, кричащей силой. Он метнулся из своего укрытия и побежал навстречу приближающимся немцам. С момента начала стрельбы прошло не больше минуты, но Василию казалось, что бой длится уже несколько часов. Он всё никак не мог понять, почему немцы бегут к нему так долго, и сам бросился им навстречу, уже не экономя патроны. Теперь были заметны фигуры красноармейцев, спускающихся по косогору вниз, и, преследующих еще одну группу фрицев.
Что-то твердое и горячее ударило Мигуна в ногу, и он рухнул в снег. Но сознание не потерял, а наоборот, еще отчетливее видел каждую сцену схватки. Мигун пытался снова войти в бой и, еле приподнявшись, встал на колени, вскинув оружие, нажал на курок. Коротко плюнув огнем, автомат затих. Бой уже был закончен. Бойцы Красной армии, окружив нескольких, оставшихся в живых, фрицев пинками поднимали их с земли. Те, стоя на коленях и подняв руки вверх, не хотели подниматься, опасаясь, что их расстреляют прямо здесь.
Старшина, с желтыми от махорки усами, подошел к Василию, который стоял, опустив пустой автомат и зажимая рукой сочащуюся из раны кровь.
— Жив, удалец? — старшина достал из вещмешка, висящего у него за спиной, индивидуальный пакет, быстро и умело перевязал Василию ногу. — Ерунда, до свадьбы заживет. Мясо пуля вырвала, кость не задета.
— Кто у вас главный? — спросил Мигун старшину.
— Лейтенант Силаев, — усач ткнул пальцем в долговязого парня, который подходил к их группе со стороны леса.
С Силаевым шло еще человек пятнадцать бойцов.
— Товарищ лейтенант, — Мигун постарался принять строевую стойку, — Вверенный мне командиром партизанского отряда Стожковым обоз с раненными и гражданскими лицами на воссоединение с регулярными частями Красной Армии прибыл, — доложил ефрейтор МГБ Мигун.
— Молодец Мигун. Хвалю, что обоз не промигал! — у лейтенанта было хорошее настроение, и он шутил. — Хорошо мы фрицам вломили, по самую кокарду. Два ихних взвода на нашем участке уложили.
Вместе с Василием бойцы дошли до сосняка и углубились в чащу. Навстречу им выходили обезумевшие от страха люди, не веря в собственное спасение.
Из четырех лошадей остались только две. Посадив на одну подводу совсем обессиливших маленьких детей и стариков, Мигун освободил вторую для тел погибших. Тяжело раненный партизан умер, чуть-чуть не дожив до окончания этого страшного похода.
Этой же ночью оставшиеся в живых партизаны похоронили павших товарищей. Мигун поправил на теле Тони старенькую телогрейку и аккуратно застегнул ее на все пуговицы.
— Прощай, — одними губами выговорил он.
Утром в расположение роты прибыла полуторка для отправки раненых в госпиталь. Ей пришлось сделать несколько рейсов, чтобы увести всех нуждающихся в лечении. Это растянулось почти на сутки. Дело шло медленно. Мешали периодически происходящие налеты немецкой авиации, нещадно бомбившей дорогу в тыл.
