Адмирал ухмыльнулся и неуклюже встал, приволакивая раненую ногу. Приложил пальцы к губам, оглушительно свистнул. Потом вынул из ножен свой меч и протянул мне. Оружие оказалось тяжелее, чем мне представлялось. Лезвие было уже чистым, но рукоять все еще липла к руке, влажная от пота. Я держала меч, чувствуя себя ребенком на маскараде, а ангелийские моряки тем временем выстраивались в шеренгу перед костром.
Одного за другим я посвятила их в рыцари. Русс подсказывал мне слова, оставалось только повторять. Во имя Элуа и от имени Исандры де ла Курсель, королевы Земли Ангелов, я пожаловала титул шевалье двадцати с лишним морякам. Сама я ощущала себя кривляющейся самозванкой. Но в глазах тех, кто становился передо мной на колени, читалось, что они видят во мне нечто иное.
– Отлично справилась! – воскликнул Квинтилий Русс, когда церемония завершилась, забрал свой меч и хлопнул меня по спине. – Ха, я дам этому боевому отряду рыцарей-мореходов памятное название! Парни Федры! Пусть носят его с гордостью!
– Милорд, – запротестовала я, не уверенная, смеюсь или плачу, – это уже лишнее.
На противоположной стороне костра блестели глаза Жослена, покрасневшие от непролитых слез.
– Мы на войне, маленький цветок, распускающийся в ночи, – заявил адмирал, обдав меня густым винным духом. – Ты сама мне так говорила. Чего же ты ожидала на войне-то, а? Если они готовы сражаться за тебя – очень хорошо. Если готовы с гордостью за тебя умирать – еще лучше. Чего же ты хотела, когда уламывала меня отправиться в это плавание?
– Не знаю, – прошептала я и спрятала лицо в ладони. Там, в темноте за закрытыми веками, я увидела Вальдемара Селига и двадцать тысяч разъяренных скальдов, а с ними вооруженных до зубов Союзников Камлаха. Нет, неправда – я знала, чего хотела, когда пришла к Руссу. – Называйте своих рыцарей, как вам нравится.
И он так и сделал. Отряд с таким названием до сих пор существует в королевском флоте.
Когда адмирал куда-то ухромал, я отыскала Гиацинта, который сидел у тела Мойред.
– Я слышал, – отрешенно пробубнил он, глядя мимо меня. – Поздравляю.
– Гиацинт, – прошептала я его имя, столь долго служившее мне охранительным
Тсыган испустил тяжелый вздох, и на его лице появилось более осмысленное выражение.
– Знаю, знаю. Это все война. Но, Элуа, помилуй! Федра, почему так? Она же была всего лишь девушкой и совсем-совсем юной.
– И ты любил ее, – озвучила я очевидное.
– Любил? – скривил рот Гиацинт. – Любил? Да, может, и любил. По крайней мере, мог бы полюбить. Она сказала, что я вижу сны наяву, помнишь? При нашей первой встрече, там, на берегу. – Его снова затрясло, и я сочувственно обняла друга. Он продолжил говорить, уткнувшись лицом мне в плечо. – Моя семья, мой народ прогнали меня из-за моего дара… да, ты верила в его полезность и заставила поверить адмирала… но она была первой, кто, коснувшись меня, назвал природу моего дара и приветствовал его, как благословение небес. То была она, дочь Нектханы…
Мы с ним оба плакали. Война – странная штука. Ее страшное дыхание отмело, как шелуху, все, что было между нами невысказанного, наносного. «Миссия ради королевы превыше всего». Я об этом постоянно помнила, как и Гиацинт, но все же, когда он повернул ко мне искаженное горем лицо, я подалась к нему и без оглядки на интересы королевы поцеловала его в губы. Он ухватился за меня, словно утопающий.
В Доме Бальзамника рассказывают, будто Наамах возлегла с шахом Персиса из сострадания, желая исцелить его душевную боль. Я выросла при Дворе Ночи и заучила все легенды из общего свода, но не понимала смысла именно этой, пока не вывела Гиацинта из освещенного пламенем круга у похоронных дрог Мойред.
Те из нас, служителей Наамах, кто дискутировал, деля ее желание на тринадцать разновидностей, Тринадцать Домов, жестоко ошибались. Верно, в желании богини много нитей, много оттенков, но все они сплетены в единую ткань, многоцветную, словно плащ мендаканта. Утешение и искупление, печаль и радость, нежность и жестокость, расчет и жертвенность, власть и подчинение, страсть и игривость, любование избранником и собой – все это сплелось воедино на цветущей земле Альбы.
Поэты почему-то не слагают стихотворений и о том, как смерть пробуждает волю к жизни. Но я, не раз претерпевшая боль, сумела забрать ее у Гиацинта. Я принимала от него радость и скорбь, принимала и возвращала, принимала и возвращала много-много раз, пока мы оба не ощутили, сколь нерасторжимо они связаны и что одной не бывает без другой.
Друг, брат, любовник… Я легонько трогала его лицо в темноте, не прерывая поцелуя, не прерывая нашего единения.
Перед тем как излиться, Гиацинт застонал; я пустила в ход кое-какие навыки, усиливающие наслаждение.
– Тс-с-с, – прошептала я, прикладывая пальцы к его губам и дрожа, как натянутая струна арфы. – Ах, опять я до конца не знаю, что такое служение Наамах.
А после он отвернулся от меня, устыдившись своего порыва.
