Мы, забавляясь, наблюдали за пришлыми, сидя на складных табуретах у шатров табора Маноха. Кое-кто из женщин проникся ко мне достаточной теплотой, чтобы поделиться секретами
– Освобождать такие прекрасные вещи от дураков-владельцев – высшая доброта, – самодовольно заявила тсыганка, когда вернулась к шатру и, вытащив из лифа узелок, принялась ощупывать его содержимое. – Конечно, – добавила она, – даже среди
Она кивнула подбородком куда-то на другой конец поля.
Я посмотрела в ту сторону, и время для меня внезапно остановилось.
Пятеро аристократов в сопровождении нескольких гвардейцев медленно ехали по полю, глядя по сторонам, болтая и смеясь под бледно-голубым небом. Как всегда справные лошади и упряжь выделяли их из общей массы кушелинов; невозможно было не узнать эти черные как ночь плащи с золотой замысловатой вышивкой в восточном стиле, длинные вьющиеся иссиня-черные волосы, бледные, как слоновая кость, лица и яркие сапфировые глаза.
Шахризаи.
Трое мужчин, выбирающих боевых коней. И две женщины.
Одной из которых оказалась Мелисанда.
Я успела позабыть – как я могла? – насколько она прекрасна. Чарующее и ненавистное, ее безупречное лицо блистало подобно звезде в россыпи бриллиантов. Маленькая и незаметная, презренная полукровка среди тсыган, я смотрела на нее через Гиппокамп и чувствовала, как по коже бегут мурашки, как я превращаюсь в камень из ненависти и – ах, помоги мне Благословенный Элуа – всепоглощающего желания. Никто другой, даже Делоне, не знал меня так, как она. Только она понимала, каково это: быть такой, какой я была. Какой являюсь до сих пор и останусь до самой смерти.
Каждое движение Мелисанды, каждое ее ерзание в седле, каждое почти неуловимое натягивание поводьев я чувствовала на себе, своею кожей, плотью и костями.
А вслед за ненавистью и желанием навалился страх, поскольку я здесь находилась не как тсыганка-полукровка, не как служительница Наамах или избранница Кушиэля, но как Федра но Делоне, посланница королевы Земли Ангелов Исандры де ла Курсель, а Мелисанда Шахризай – самая опасная изменница в королевстве за всю его историю.
Передо мной мелькали свет и тьма, пока я дышала короткими вздохами, а сердце мое колотилось, как у перепуганного кролика. Меня окружали голоса, что-то бормочущие на ангелийском и тсыганском, но слова не пробивались через шум в моих ушах, подобный океану – низкий пугающий рокот. Но даже издалека я слышала беспечный смех Мелисанды. Мимо плыли неразличимые лица. В какую-то секунду я осознала, что меня трясут за плечи и не кто-нибудь, а встревоженный Жослен. Его золотые волосы струились сквозь застлавшую мой взор красную пелену, пока он встряхивал меня, – поцелованная солнцем пшеница хлестала кровавый морок.
Но вдруг Жослен пропал, и осталась только она, Мелисанда, в пятидесяти метрах от меня, развернутая в три четверти, беззаботная и прекрасная. В любой момент она могла повернуться ко мне лицом и увидеть меня, довершить протянувшую между нами связь. Ее бриллиант жерновом давил мне на грудь, бархатный шнурок словно ждал, когда она возьмет его в руку.
Предвкушение рвало меня на части.
–
В мой ужас вторгся низкий настойчивый голос, крюком зацепившийся в глубине души и выдернувший меня из морока. Пелена рассеялась; я моргнула и различила лицо Гиацинта, его красивые темные глаза. Он держал меня за руки, нежно, но твердо. За его спиной Шахризаи продолжили свой путь – маленькие черные фигурки на гарцующих лошадях.
– Она минует тебя и ничего не заметит, – повторил Гиацинт.
В его голосе слышалась печаль.
Принц Странников сделал выбор.
Да,
Но после слов Гиацинта, выдернувших меня из забытья, на поле повисла тишина – вроде той, когда одна огромная волна уже разбилась о скалы, а следующая еще на подходе. И точно, вдруг все разом загомонили.
–
