Лишь однажды им пришлось сделать остановку. У дороги шел бой, точнее перестрелка, которая закончилась в считанные минуты. Кто-то из отступавших пограничников напал на колонну, подорвав одну машину. Советские пограничники погибли. Пока эсесовцы усаживались в машину, Алексей увидел, как с одной из подвод немец стащил девочку-подростка. Следом соскочил мужик в телогрейке, но с босыми ногами. Принялся отбирать девочку. Наверное, это был ее отец. Его застрелил другой немец, который подошел к отбивающейся, словно бабочка в паутине, подростку и помог уложить ее тут же на обочине. Мамин хотел отвернуться. Смотреть на это было выше его сил, но не отвернулся. В полуобморочном состоянии, с пеленой на глазах, он видел тщетные попытки девочки оттолкнуть от себя фашистов. А они все продолжали растягивать ее по земле, срывали одежду и пытались раздвинуть ноги. Девочка отчаянно сопротивлялась. Наконец, одному из них это надоело. Он примкнул к карабину штык-нож и нанес по одному удару в каждое бедро девочки, целясь в бедренную кость. Подросток закричал не своим голосом. Глухому от контузии Мамину показалось, что деревья в лесу содрогнулись от этого крика. Сопротивление девочки было сломлено. Из ран пульсируя выталкивались фонтанчики крови. Видимо, немец прорубил бедренную артерию, подумал Мамин и, облегченно, вздохнул. Она не успеет пережить бесчестье и позор. Она умрет раньше, чем этот фашист снимет штаны. Ему не достанется русская девушка. Ему достанется труп.
Командир эсесовцев проходил мимо девочки в тот момент, когда она уже истекала кровью, а безумный немец, торопясь, расстегивал ширинку. Командир отвернулся и встретился глазами с Маминым. Алексею показалось, что эсесовец не выдержал взгляда, и опустил виновато глаза.
Бронетранспортер тронулся. В пути еще попадались картины расстрелов красных командиров, политруков и евреев. Попадались колонны пленных, среди которых было немало командиров, переодевшихся в форму рядовых перед сдачей в плен. Алексей это знал. Знал, что советские пленные первых месяцев войны окажутся в лагерях, наскоро состряпанных прямо в поле. Без еды, питья, медикаментов. Под палящим летним солнцем и под проливным дождем. Как скот, их будут держать на голой земле.
Что будут пытаться бежать…и те, кому удастся, месяцами будут выходить к своим. А те, кто выйдет к своим, пройдет фильтрацию. И очень многих ждет штрафной батальон или рота. В лучшем случае!
Знал!
Что большая часть из пленных умрет от голода, жажды и ран. Что не допустят представителей Красного Креста к измученным солдатам, потому что руководство страны Советов не подписало Женевскую конвенцию о военнопленных от 1929 года. Впрочем, вряд ли подписание что-либо изменило. Например, в августе 1941 года СССР предпринимал попытки общения с международной организацией, передав ей списки военнопленных немцев. От немцев последовала тишина. В Конвенции черным по белому: «
Знал!
Знал, что в полевых лагерях ковром расцветет предательство. Командиров и коммунистов будут сдавать. Знал, что человеческая подлость не имеет границ.
Знал!
Но знал и другое. Что не имеет горизонта человеческая…преданность. Сострадание и дружба. Что женщина отдаст свой кров на бревна, чтобы Армия переправлялась через реку, а сама проживет до конца войны в землянке; как сто пятьдесят служебных пограничных собак под Киевом бросятся на позиции врага и выбьют немцев, а потом не отойдут ни на шаг от своих погибших в полном составе хозяев-пограничников, гитлеровцы псов конечно расстреляют, но похоронят с почестями вместе с пограничниками, потому что преданность и доблесть на любом языке почетна.
Знал!
Что, кроме тех, кого он сейчас видел, с грязными, отупевшими лицами, растерянными и брошенными, в ситуации, когда все социальное, не успевшее закрепиться на коже, слетело, и осталась только биологическая потребность: выжить!; прожить еще чуть-чуть, не сто, не даже с десяток лет, когда время человеческой жизни исчислялось не годами, часами, минутами… Что есть и другие. Которые, в роковую минуту, в Брестской крепости, в ДОТах (бетонных кораблях – как красиво сказал Пиллипенко) в одиночку, без шансов на спасение держат оборону. И это беспримерное мужество перечеркивает слабость и трусость, столь свойственную человеку.
Алексея мутило. Сказывались последствия контузии. Он не мог сосредоточиться, чтобы обдумать сложившееся положение. По обрывкам известных ему немецких слов он догадался, что его везут в Брест, где будет допрос. Мамин стал рассматривать сидящих в одном с ним кузове солдат, пытаясь сравнить взглядом из будущего соотношение экипировки советского и немецкого солдата.
