Мамин отпрянул от металлической двери. Раздался взрыв.
***
Поярков со своим отделением Ваффен СС шел по территории укрепрайона, только что захваченного немцами. Диверсионная группа смогла под видом отступивших от границы частей проникнуть в штаб 18 ОПАБа и ликвидировать командование. Дезорганизованные солдаты стали легкой добычей моторизованного полка, прокатившегося здесь железным катком.
Поярков не мог покинуть вражеское отделение. Во-первых, это соответствовало его задаче – попасть на территорию Бреста. Пусть и окольным путем, но сбор взвода назначен у железнодорожного вокзала в Бресте. Во-вторых, он надеялся обнаружить следы Мамина, который как раз и должен оказаться в 18 ОПАБе. Наконец, его интересовала цель, ради которой он отправил лучшего друга в пекло войны.
Поярков, прошедший хорошую подготовку в ГРУ, мог бы с легкостью уничтожить приданное ему в подчинение отделение по дороге к ОПАБу. Но это не входило в го планы сейчас. Пока отделение ведет его к цели, он будет плыть по течению. Когда отделение СС станет поперек его пути, он решит эту проблему. Опытный спецназовец, он хладнокровно выжидал удобного момента. Одна мысль не давала покоя. Где Мамин. Без него операция под угрозой срыва. Сложность в том, что Мамин действует вслепую. Там, в кафе DEL MAR, задавая вопрос Мамину о путешествии, Пояркова не интересовал ответ. Все уже было решено. С момента последнего рапорта Марии Куделиной, которая познакомилась с «объектом» за неделю до встречи Санчеса и Лемыча, решение было принято. Мамина согласовали на путешествие. Секретный пакт к договору 1918 года – не более, чем легенда! Пустышка! Основное задание у Пояркова другое. А Мамин, единственный, кто может его привести к цели. Только Мамин об этом не знает. Поярков надеялся найти следы Лемыча здесь.
– Клюзенер, – окликнул Пояркова Хуммельс. – Слева казарменные казематы.
С этими словами роттенфюрер рукой указал на вход в подвальное помещение. На перепаханной снарядами земле догорали остатки деревянный построек, укрытий и остовы транспорта. Вокруг в неестественных позах лежали искореженные тела, многие лишенные частей тела. У входа в каземат стоял бетонный столб с выбитой надписью «1877». Удивительно, как он устоял в том аду, который здесь творился.
Двое эсесовцев подошли к столбу и принялись его подкапывать, чтобы свалить. Арийцам мозолил глаза этот безмолвный истукан, напоминавший о силе русского духа и силе русского оружия. Поярков понял, что не в состоянии допустить это надругательство.
– Прекратите, Ваак, – крикнул он по-немецки. – Возьмите Кирхе, и осмотрите каземат.
Ваак с неудовольствием бросил затею и побежал к входу. Кратко заглянул в темную пустоту, вытащил из-за пояса гранату М-24, отвинтил предохранительную крышку. Из полости деревянной ручки выпал ролик на шнуре. Ваак жестом показал Кирхе, чтобы тот спустился на один пролет вниз. Потом последовал за ним. Остальная группа вместе с Клюзенером расположилась у входа.
На пролете Ваак и Кирхе встали справа и слева от входа, за кирпичной стеной в метр шириной. Автоматы MP-40 были наизготовку. Кирхе подал знак, что внизу кто-то есть. Ваак дернул ролик вниз, отсчитал две секунды и бросил гранату в зияющую дыру дверного проема. «Толкушка» с грохотом покатилась по ступеням вниз, отбивая чечетку своей деревянной ручкой.
Раздался взрыв. Из дверного проема повалил густой дым. В воздухе запахло порохом и аммиачной селитрой. Бойцы дали дыму немного рассеяться, после чего, от пояса разом из двух автоматов прочесали чернеющую пустоту.
Через несколько минут у входа в крепостной вал лежали двое красноармейцев. Они лежали ничком. У обоих были изорваны гимнастерки, лица и руки закопчены от дыма и пыли. В петлицах одного темнела капитанская шпала, на другой петлице шпалы не было. Звание второго невозможно было понять, поскольку гимнастерка его сильно обгорела. Красноармейцы были живы.
– Какие будут приказания, герр Клюзенер? – обратился к Пояркову Хуммельс, намекая на судьбу красноармейцев.
Унтерштурмфюрер не нашелся, что ответить.
– Аааа, – застонал красноармеец без звания.
– У этого перебиты ноги,– Ваак указал на изодранные остатки ботинок, из который мясом торчали ошметки плоти. – Он перед взрывом успел впрыгнуть в печное отверстие в фасадной стене. Только ноги снаружи остались. Прикажете расстрелять?
Поярков понимал, что сейчас он этим двум несчастным в форме Красной Армии ничем помочь не сможет. Итог разговора с командиром разведгруппы Вааком очевиден.
Не то, чтобы полковник ФСБ был сентиментальным. Это было не так. Поярков с курсантских времен слыл человеком прагматичным и сухим. Личный интерес, или, скажем, долг занимали первостепенное значение в споре с чувствами и состраданием. Он, конечно, не был лишенным человеческих качеств. Как говорится, ничто человеческое ему было не чуждо, но в нужный момент, Поярков всегда выбирал логику трезвого ума, а не голос сердца. Он и сейчас мог с холодным расчетом (не провалиться) отдать приказ о расстреле красноармейцев. Но что-то его останавливало.
Из каземата выбрался Кирхе.
