После увиденного на Мамином лугу, Зосима не посчитал нужным идти за разъяснениями к Астапу. Что ему говорить. И так все ясно. Служит немцам. Поганое это дело, но все же сейчас их власть настала. Значит, не тронут. Дети, жена под защитой. И то хорошо. А его стариковское дело. Зверье бить, да к зиме готовиться.
– «Позже загляну, внуков попроведую», – подумал Зосима
Под вечер погода стала непонятно какая. Мерцающая. Неверная. Где-то сверху ветер крутил дымные толщи, а в лесу мгла оплетала деревья, будто рыбацкая сеть запуталась в донных корягах. Вокруг то светлело, то темнело. Старик шел тихо, по охотничьей привычке обходя сучковатые и ломкие места. Вдруг он заметил в луговине дрогнула веточка. Зосима притих. Веточка шевельнулась снова. В луговине кто-то был.
Старик мог пройти мимо незамеченным, но какое-то неясное отеческое чувство заставило его свернуть. Он многого насмотрелся за жизнь, и боли и зла. Настрадался вволю, как бузины объелся, до икоты и тошноты. Потому и жил на дальнем хуторе, что тошно с людьми ему стало. Одна радость – внуки. Славка и Лиза – два маленьких родных человечка начинали свой путь по большому пространству, столько раз покалеченному людьми, что оно стало злым, страшным, тоскующим. Жизнь не утешает, не греет душу, не врачует обиды – так думал Зосима и всегда был готов прийти на помощь. Он любил внуков. И только любовь, считал Зосима, существует по-настоящему. Вот это неясное чувство любви и сострадания толкнуло его в луговину. Там не могло быть врагов, там могли быть только несчастные, спрятавшиеся от большой беды.
В луговине Зосима увидел нескольких женщин, детей и молодого парня в гражданке с чужого плеча. Старик подошел. Это были беженцы, идущие на восток. Они свернули с дороги после того, как их обстреляли из пулеметов. Здесь были из Бреста, Тришины и Волынки. Одна женщина представилась Пелагеей, женой лейтенанта Федорова, вышедшая из форта № 4.
Старик сначала не поверил своим ушам, но дослушал рассказ до конца.
– В ДОТе стали отваливаться плиты бетона, погасли фонари. Мы задыхались. А тут еще начался пожар. Запахло жженой резиной. Дым повалил во все щели и амбразуры. Дышать стало нечем. Немцы, видимо, решили, что с нами покончено, и отошли от ДОТа, – срывающимся голосом говорила Пелагея. Они сидела на земле, укрытая обгоревшей шинелью.
– Мой мальчик не подавал признаков жизни. Я решила, что он мертв, плотно завернула в одеяло и положила под стенку ДОТа. Надо было подумать и о трехлетней дочурке, – женщина кивнула на девчушку, сидевшую, обхватив коленки ручками.
– Она еле дышала и не держалась на ножках. Безнадежна была и трехлетняя девочка Смазновой, – Пелагея подавилась слезами и замолчала.
– Ну, ну. Буде, – по-отечески сказал Зосима и подал ей фляжку со спиртом.
Пелагея приложилась и тут же зашлась в кашле.
– Вот и добре, – сказал старик и отхлебнул сам.
– Под прикрытием дыма мы стали выбираться из ДОТа. Последней выходила Смазнова. Она была на сносях, да еще дочь на руках. У выхода она упала в обморок. Какой-то боец закричал мне, кашляя: «Сына возьмите, выкопаете где-нибудь ямку и зароете. Останетесь живы, будете знать, где похоронили». Я и взяла Олежку. Добрались до ржаного поля. Присели. Страшная рвота у всех. Одна сажа. Вырвало и сынишку, щечки порозовели – Олежка ожил! – Пелагея показала на грудного, который лежал плотно завернутый в тряпки.
– У меня сердце зашлось: чуть не закопала живого!.. А девочка Смазновой так и не оправилась, на другой день умерла.
Зосима опустил глаза. Потом снял заплечный мешок и вынул сухари и последнюю банку тушенки. Передал Пелагее.
– Значыт, война! – заключил старик.
– Да, дедушка, она проклятая.
– А енто шо за хлопчык? – спросил он, тыча в молодого парня.
Пелагея вздрогнула, но взяла себя в руки и отмахнулась:
– Да не глядите на него. Прибился по дороге. Болезненный. С припадками.
Пелагея соврала деду Зосиме. Сидевший в рваном пиджаке, стоптанных башмаках и военных галифе был не кто иной, как Захар Сокол, командир саперно-маскировочной роты. За время, прошедшее с боя на ОПАБе, с ним произошли страшные перемены. На его глазах погибли все его товарищи, по пути сюда он встретил такие чудовищные последствия поражения Красной Армии, такие сцены убийства и насилия, что психика молодого лейтенанта, несколько дней назад мужественно отражавшего нападение на 18 ОПАБ, не выдержала. Захар сидел сломленный, поникший, что-то несвязно бормотал и дергал зеленые травинки. Вырвет одну и в сторону бросит. Другую дергает…
Старик посмотрел на волосы парня. Высокая чубатая копна была наполовину седой.
Разговорился Зосима с другими женщинами и от них узнал, что сожженный дом в Пугачево, накануне войны, был сигналом. А хозяин дома – немецкий агент.
– Поговаривали, что сынка своего он там спалил. Мальца совсем, – сказала одна.
***
