Прошлое не исчезает бесследно. От него остаются тени, звуки и даже запахи. От него остаются стены и могилы, письма и документы… Чтобы увидеть эти тени, услышать звуки, не требуется многого. Надо только настроиться на волну. Мамин вспомнил, что в 2012 году он был в этом районе. Ходил среди разрушенных ДОТов, поросших густой травой, с торчащей арматурой, исписанных граффити. Пытался понять тогда, проникнуть, что пережили люди, если даже от каменных, врытых в землю строений, остались только израненные куски. Нет, не каменных. Пилипенко бы поправил. Мамин улыбнулся. Тогда, он, стараясь не споткнуться, обходил это место. Дотрагивался до холодного бетона, тихо говорил. Слышат ли его те, кто остался здесь. Бетонные склепы, говорил он вполголоса, вот уже более семидесяти лет смотрят на Запад не амбразурами, а огромными пробоинами в лобовых стенах. Им не нужна реставрация. Им нужна память. Но Мамин знал, какая память уготована «победителям» в двадцать первом веке. Марши националистов, кровавый совок, ряженые ветераны. Он вспомнил, как в том же 2012 году на вручении очередной медали к очередной годовщине еврейско-советский герой Ион Деген прочитал свое стихотворение:
Да, в спорах с мертвыми всегда правы живые. В шею остро кольнуло. Мамин ударил ладонью. Комар. Алексей почему-то посмотрел на запад. Подумал, оттуда прилетел, кровопийца. Туда, на запад катилось солнце. Там, за Бугом, уже получен сигнал «Дортмунд». Алексей взглянул на часы, ну, конечно, уже третий час дня. Непроизвольно сжал кулак и показал его в сторону границы, как будто это могло остановить надвигающуюся грозу.
Подошел лейтенант Сокол, протянул веточку земляники.
– Тут повсюду растет, – улыбаясь, сказал лейтенант.
Мамин взял в руки красные спелые ягоды! Земляника росла вокруг по всему валу.
«Значит, услышали. Души неотпетых солдат, захороненных под бетонным перекрытием ДОТов, услышали меня», – подумал Мамин.
***
Сквозь дощатую крышу сарая пробивалось солнце. На чердаке, где охапками лежало прошлогоднее сено, пахло навозным духом. В лучах, рассеянных щелями досок, струились крохотные пылинки. Становилось жарко, очень хотелось пить, да и в животе урчало. Славка угрюмо свернулся калачом, приткнул рыжую голову к мешку, набитому соломой, и напряженно думал. Ни подступающая жажда, ни давно наступивший голод не могли его отвлечь от непростого занятия.
Вообще, думать Славке было свойственно. Откуда оно появилось сказать трудно. Славка считал, что так было всегда. Если бы он знал слово «философ», то непременно так бы себя и именовал. Такой деревенский философ.
Славка переночевал в доме у деда Зосимы, но самого деда не застал. Тот ушел на дальнюю заимку, проверить петли на зайца. Философу не впервой было ночевать одному. Не страшно и не голодно. Дед запасливый. Тут и яйца, и хлеб, и рыбка вяленная. В общем, отсиделся.
В Пугачево вернулся рано. На рассвете. В хату идти побоялся, а вдруг эти трое еще там. Поэтому влез на сеновал и там «сховался». Место им давно уже было облюбовано. «Схрон» примыкал к стене сарая, где между неплотно подогнанными друг к другу плахами зияла дыра, через которую можно было видеть крыльцо, почти весь двор и Барсика на цепи. Не то, чтобы Славка специально устроился здесь для наблюдения, но в целом получилось именно так.
