Разгневанный Модэ казнил нерасторопных телохранителей. Горе сделало его словно каменным: Алтынай оплакивала мать, а шаньюй и слезинки не проронил.
Лишь спустя несколько дней ему в голову пришла мысль, что лиса не могла погибнуть так легко. Река так и не выбросила на берег ни тело, ни хотя бы лоскуток алого платья.
«Неужели Шенне ушла, бросила меня?» — спрашивал себя Модэ, и эта мысль казалась едва ли не горше размышлений о гибели любимой. Чем он обидел её? Она покинула его, и как можно смириться с этим?! Но ничего другого ему не оставалось.
Спустя ещё несколько недель Модэ вспомнил давнее признание Шенне: «Я не выношу стариков». Эти слова вспыхнули в его голове, словно угли костра, и долго жгли его изнутри — он стар, стар! Жизнь его близится к концу, впереди дряхлость и беспомощность. Он больше недостоин пылкой красавицы лисы.
Шаньюй сделался угрюмым и очень редко улыбался — в его существовании больше нет, и никогда не будет радости. Ни одна наложница не могла дать ему такого удовольствия, какое дарила Шенне.
Тоскуя, Модэ изливал свою боль в словах:
Свет глаз моих ушла — не хочет быть со мной,
и душу отняла и унесла с собой. Где мне её искать?
О, горек жребий мой! Одна лишь мысль о ней надолго сна лишает.
Страсть в сердце у меня кипит, встает волной
печаль ко мне пришла и овладела мной,
всё существо мое стремится к ней одной,
а сам желтею я — тоска меня снедает.
Смотрела на меня, вниманием целя,
давала тайный знак, огонь любви суля.
Ушла — и без неё пуста моя земля,
и горе словно лёд, стоит в груди, не тает.
Примечания:
Процитировано стихотворение безымянного тюркского поэта из собрания Махмуда аль-Кашгари ("Диван Лугат Ат-Турк"), созданное не позднее XI века нашей эры, в переводе Анатолия Преловского. Цит. по "Поэзия древних тюрков VI–XII веков". М., Раритет, 1993 г.
Уверившись, что лиса не вернётся, Модэ назвал своей яньчжи преданную Чечек. Она была рядом с ним с юности и заслуживала, чтобы ей, наконец, воздали должные почести. Её косы поседели, лицо покрылось морщинами, щёки обвисли, стан располнел, глаза потускнели. Время не щадило никого.
Большинство соратников молодости шаньюя уже ушли к предкам, вскоре за ними последует и он сам. Таков естественный порядок вещей.
Милостью богов Модэ удалось выполнить то, о чём он мечтал в юности. На огромных степных просторах почти все народы, натягивающие луки со стрелами, оказались подчинены хунну. На границах воцарился мир. Малолетние спокойно достигают зрелости, а старики живут в покое. Его народ свободен, силён и прославлен под Небом. Степные просторы на востоке, западе, севере никогда не забудут грохот копыт победоносной конницы хунну.
Южане его тоже не забывают, исправно шлют дань и, наверняка, написали в своих книгах о небесных гордецах и их владыке. Конечно, они называют Модэ отцеубийцей.
Но доведись шаньюю вернуться в дни молодости, он вновь принёс бы великую жертву. Ради себя, ради народа и своих потомков, которым предстоит править ещё много, много веков.
Чечек старалась окружить мужа заботой. Когда у шаньюя начали болеть плечи и суставы рук, она призвала лекарей и сама растирала мужа снадобьями. Справиться с недомоганием не удавалось, и вскоре Модэ со страхом понял, что больше не сможет поднять меч: ноющие, ослабевшие руки не выдержат тяжести оружия.
Боль преследовала его и ночами, не давая заснуть. Когда шаньюй спрыгивал на землю с коня, в особенно сильно поражённое болезнью правое плечо, словно молния ударяла, так что Модэ с трудом удерживался от стона. Потом начали ныть и опухать колени, так что ходить приходилось осторожно, по-стариковски.
Постоянные боли сделали шаньюя раздражительным, но Чечек стойко терпела его придирки. Втайне Модэ боялся того, что случится, если взрослые сыновья узнают о том, что он теперь почти беспомощен.
Хотя Гийюй и Пуну, безусловно, слышали от матери о состоянии здоровья отца, дети ни словом, ни взглядом не дали понять шаньюю, что он упал в их глазах.
Восточный чжуки Гийюй делил время между своим уделом и ставкой шаньюя, где помогал ему. Он был не столь порывист как младший брат, основателен и серьезен. Как думал Модэ: «Гийюй достойный наследник. После моей смерти держава окажется в надежных руках».
У Гийюя подрастали два сына, Гюньчен и Ичжиси. Когда их привозили погостить в ставку шаньюя, Чечек закармливала внуков лакомствами, а Модэ с удовольствием рассказывал мальчикам предания, истории из своей жизни, любовался их блестящими глазами и слушал звонкие голоса, переливчатый детский смех.
В глубине души, словно уголёк, тлела мысль: «И эти жизни оплачены смертью моего брата. Прости, Ушилу, так было нужно».
Вряд ли кто-то ещё из живущих помнил, как выглядел покойный младший сын Туманя. После ухода Модэ умрёт и сама память об этом мальчике.
Помня о призраках, Модэ приказывал по ночам зажигать вокруг своей юрты несколько костров сразу и бросать в них сушёные травы. Это помогало, во всяком случае, тени убитых родных больше не являлись шаньюю.
