За окном медленно тянулся заснеженный лес. Иногда, сквозь хоровод снежинок, вползало в поле зрения желтое пятно станционного фонаря, визжали тормоза, состав дергался и застывал на месте, будто норовистый конь, внезапно остановленный на скаку. Шипели двери, и становился слышным посвист ветра. Рано темнеет зимой, оттого и ночи кажутся бесконечными. Метель закружила, значит, от полустанка придется по глубокому снегу идти. Набьет в ботинки. Ничего, дома отогреется. Отец в котелок угля подбросит, и батареи будут огненными. А мама чего-нибудь вкусного сготовит. Нет ничего в мире более теплого и уютного, чем отчий дом. Недаром ведь про него и песни такие поют. Только Надю вот не принимают. Для них она, как отец выразился однажды, приходящая. Вроде и не обидное слово, а если вдуматься, то получается совсем наоборот. Им, старикам, все кажется в ином свете. В конце концов пора уже понять, что сын взрослый и может сам все решать. А попробуй им это скажи? Мать за капли схватится, отец сопеть начнет и гонять морщины на лбу. Знает уже он, Эдька, как такие штуки бывают.
И все ж время от времени возникает у него необходимость вот так прийти и все рассказать отцу. Знает, какой услышит ответ, знает дословно, даже голос отца будто бы слышит, когда он произносит этот самый ответ, но все ж… Странная человеческая психология. Услышит от отца то, что давно уже знает сам, но на душе станет спокойно, будто получил заранее отпущение всех грехов и ошибка тебя уже не страшит.
Метель и в самом деле разгулялась. Когда Эдька вышел из вагона, огни Лесного едва просматривались. Народу вышло немало, и только сейчас он понял, сколько людей работает в городе. Шли группами, обгоняли его, на ходу здороваясь. А иные вид делали, что не узнают. Не спешил, надеясь, что ушедшие вперед протопчут дорогу. Так и оказалось. По узкой тропке теперь можно было ехать на грузовике. Да, Туранову не позавидуешь. Вон сколько нахлебников сидят на земле. По зарплате и всему прочему вроде городской, а спать приезжает с асфальта на землю. Тут уютнее и сытнее, да и воздух чище.
Окна в доме горели не все. Мать, видно, на кухне, а отец только с работы пришел, умылся и сейчас натягивает на плечи выгоревшую донельзя, когда-то голубую, а теперь непонятного цвета просторную рубаху. И когда он постучал в дверь, то знал, что откроет щеколду отец.
— Ну, здравствуй, папанька…
Отец стоял на пороге, застегивая на груди последние пуговицы рубахи. Молча отступил в сторону, и Эдьке показалось, будто он что-то прячет на лице. Ударил свет, и Эдька обнаружил, что отец запустил усы: редкие, белесые, мочалистые. Не сдержался, засмеялся. Отец сконфуженно потирал лоб:
— Баловство…
Вышла мать, приникла к плечу:
— Чего ж ты так долго-то? Ехать к тебе собралась.
— Так вышло, ма.
Когда снимал куртку, мать сказала отцу:
— Да сбрей ты волосья-то. И сын вот смеется.
— Время будет… — И к сыну: — Надолго чи как? Серед недели и не ждали. На субботу плановали, не ранее.
— В командировку еду.
— Далече?
— В Новинск.
— Это где ж такой? Не слыхал.
— В Сибири. Лет двадцать назад строили. Сейчас, говорят, громадный город уже.
— И надолго?
— Дней на десять. А может, и больше. Сейчас трудно говорить.
— Ну садись. Вечерять будем. Что там у тебя, мать?
— Борщ… Мясцо варила к обеду. Молочко есть. Блинцов напечь могу.
— Давай неси все, что у тебя там, а ты, Эдик, сымай ботинки, небось ноги промочил. Что ж это за дело в туфельках по такому снегу бегать.
Все было как прежде, как в тысячах подобных случаев, когда он приезжал из Сибири и из Средней Азии, из Москвы и десятков других мест на планете. И в этой обычности и привычности был самый главный смысл его посещений дома. Здесь его всегда ждали.
Его никогда не спрашивали о служебных делах, и в этом он усматривал деликатную уверенность отца в том, что сын все делает правильно. У Эдьки не было сомнений в своих решениях, но именно сейчас ему хотелось бы знать мнение отца. И он коротко рассказал суть дела.
Отец не спешил с ответом. Помял в крепких кургузых пальцах катышек хлеба, аккуратно положил его рядом с тарелкой. Мать гремела на кухне посудой.
— А что я тебе скажу, сынок. Оно ведь в жизни как? Ежели все по совести, так и жить не так просто. Оно иногда кажется, что лучше схитрить где, словчить, тогда и друзей поболе будет. Из тех, кто сам не прочь урвать. А мы вот, что дядька твой Владимир Лексеич, что я — мы сроду на то не шли. И отец нас тому учил. Так что получай полное одобрение мое. Сделай все как надо, потому что ворюгам всяким с нами не по пути. И держись своей линии завсегда, хотя скажу тебе, что жизни легкой и приятной при этом не ожидай. А коли что, так на земле работу завсегда найдешь, и в дом этот завсегда тебя ждут. Ты не жмурься, работа на земле поперву всего идет. Не было б хлебороба, так и всего другого не было б.
