Голос Михаила Васильевича был непривычным в чем-то. Туранов почти наверняка видел его сейчас в кабинете перед пепельницей, заваленной окурками, в сизоватом табачном дыме. Черноволосая без сединки голова, чуть наморщенный лоб, улыбка полунасмешливая, полугрустная. Решение, видимо, принято было Михаилом Васильевичем давно, — выношено, выстрадано. Туранов представлял, каково было министру решиться на уход тогда, когда все складывалось для него самым лучшим образом, когда ты только что удостоен высшей награды, когда в делах открываются такие перспективы.
— Я тоже… Я тоже, Михаил Васильевич… Мне очень многому удалось у вас научиться. Очень многому. Я вам благодарен за это. И всегда буду благодарен.
— Ну-ну, Иван… Ты сам себя благодари. У нас каждому по труду. Так я искренне желаю тебе и дальше в жизни к бережку не жаться. Кислое это дело, Иван. Тебе судьбой выдано на стремнине быть, а как почуешь, что к тиховодью потянуло, — значит, все, уходи сам, пока делу вреда не нанес. Ты понял?
— Понял, Михаил Васильевич.
— Тогда все, Иван. Супруге поклон от меня.
Дзынькнул аппарат. Ворвались в уши назойливые гудки.
Ночь не получилась. Ворочался, вздыхал. Несколько раз выходил в кухню пить воду. За окном с шелестом пробегали ночные такси, издалека в спрессованном полуночном воздухе это принесло перестук колес запоздавшего поезда.
Жена спала, и не с кем было поговорить. Медленно пошел к себе, думая о том, что завтра очередной день с очередными непростыми заботами.
Вот так все и было. Тем более неожиданным оказался приезд Муравьева. Михаил Васильевич в любом случае не стал бы его предупреждать о приезде проверяющего, но спросить о каких-либо ошибках, недоработках ведь мог. Впрочем, и проверяющий — не главное. Трубы пришли, цеха раскрутили программу, все идет как надо, в подсобном тоже пустили коровник, монтируют второй. Строят в Князевке девять первых жилых домов, да и в Лесном уже заложено десять фундаментов, а два дома выгнали уже до крыши.
В машине по дороге к аэропорту чуть подремывал. Научился спать везде, где можно, где хоть десяток минут выпадал. Жизнь складывалась так, что недосып формировался уже месяцев пять, организм требовал свое, а взять это свое было неоткуда. Вот и урывал минуты.
Муравьев — худощавый, с тонким лобастым лицом, глубоко запрятанными спокойными глазами, шел Туранову навстречу. Сошлись в зале ожидания, поздоровались.
— Завтракал? — Туранов из опыта знал, что если Муравьев вцепится в бумаги, то до вечера его на еду не оторвешь.
— Дома перекусил. Об этом потом, Иван Викторович. Знаешь, с чем я к тебе?
— С благодарностью и премией не приедешь.
— Вот тут ты прав. Дело кляузное, хотя и серьезное.
— И все ж послушай меня, Петр Егорыч. Давай-ка в буфет здесь зайдем, как говорят, на нейтральной территории, а то на заводе сочтешь, что ублажаю тебя, если перекусить позову. А тут сам заплатишь, сам выберешь ассортимент. Так как?
Муравьев хмуро улыбнулся:
— Ладно, пошли. Заодно бумагу почитаешь с перечнем своих грехов.
На втором этаже сели они в углу буфетной комнаты, взяли по стакану сметаны и по бутерброду. Буфетчица разогрела печенку. Муравьев, расстегивая пальто, достал из внутреннего кармана несколько бумаг.
— Познакомься. — И взялся за вилку и нож.
Туранов полистал бумаги, глянул на подпись, взялся за чтение. Длинное и обстоятельное письмо в адрес коллегии министерства содержало в себе целую кучу гаденьких намеков, но суть, подчеркнутая министром и зафиксированная в резолюции, содержала следующее: завод задыхается из-за отсутствия труб, срываются все планы, директор Туранов носится по всей стране, правдой и неправдой добывая сырье, а на четвертой эстакаде хранится свыше пяти тысяч тонн пригодных труб, которые Туранов держит неведомо зачем на балансе. Подход не только не государственный, но и вредный. Вывод, делал автор письма заключение, состоит в том, что Туранов последовательно разделяет коллектив на своих приспешников и недругов, и если первым дается все, вплоть до тепличных условий при выполнении плана, то вторым приходится совсем туго: директор завода по-иезуитски выстраивает обстоятельства так, чтобы кое-кто оказался несостоятельным в производственном плане. Таковым оказался заместитель директора (очередная жертва) товарищ Селиванов, которого Туранов судил каким-то особым судом, чуть ли не судом чести (вот замашки), и вынудил уйти с завода. Есть и еще кандидатуры.
Сочинение было умным, среди откровенных нелепостей были и точные вещи, в частности, касающиеся сроков сдачи продукции, когда кое-какие изделия приходилось делать досрочно, вне графика, конечно, в ущерб плановым.
