Эдька всегда изумлялся ясности отцовских суждений. Здесь не было ни малейшего сомнения в толковании. Может быть, какой-либо эстет назвал бы отца прямолинейным и черно-белым в мышлении, но сейчас ему, сыну, нужна была именно отцовская поддержка, потому что снова, в который уже раз, пренебрег он правилом житейской гибкости, и, может быть, именно сегодня в его судьбе заложена еще одна необходимость перемены. Кто знает, не предложит ли ему Морозов, став у руля, написать заявление об уходе по собственному желанию. Так уже было. Неуправляемых не любят нигде, хоть и выполняют они скрупулезно свой служебный долг. Это была одна из истин, усвоенных Эдькой за тридцать лет жизни. Правда, знакомство с истиной не давало ему гарантий, что теперь все пойдет как надо; наоборот, зная истину, он поступал как прежде, будто делал вид, что не знал ее, хотя заранее предугадывал исход. Было ли это упрямство или сомнение в том, что истина на самом деле является таковой, он и сам не знал, но надеялся на то, что убытки от неразумности поступка и нерациональности его покроются уважением к себе.
Мать принесла ужин, и они уже больше не возвращались в разговоре к его делам. Отец рассказывал о новостях. Все они вертелись вокруг новостроек в селе. Недавно сдали первый коровник. Сейчас Туранов не дает покоя никому, требует к весне склепать второй. Монтаж идет ходко. Заложили первые дома на улице. В двух уровнях: на первом этаже все хозяйственные узлы, а на втором — спальни. Нет, не пустобрех Туранов. Мужики уже начали понимать, что к чему, кое-кто уже назад дорожку торит из города, да только возьмет ли Туранов?
— В городе еще людей много работает. Сам видел, когда шел с электрички, — сказал Эдька. — Вся молодежь в городе.
— Погоди, — отец поднял голову от миски, подмигнул, — годок-два пройдет, дай бог здоровья Туранову, тогда поглядим, куда они кинутся, твои молодые.
— А ты, папанька, уже совсем в турановскую веру перешел, — пошутил сын и отметил, как полыхнули отцовские щеки.
— Я ту веру понимаю, которая без болтовни, без дутых лозунгов и про человека заботится.
Мать засмеялась:
— Давече Куренной был, тоже отца в турановской вере стыдил.
— Как у него дела, кстати?
— Да как? Плохи дела. Лыжи вострит.
— Зря. Он бы мог и поработать еще.
— Вожжа под хвост зашла, — буркнул отец и отодвинул миску. — Всё разногласия идейные ищет с Турановым. А на мое разумение — растерялся. Ему б все потихоньку, не торопясь, как привыкли. А Туранов все с ходу требует. Крышу коровника возвели — переводи туда скот, а за падеж — спрос. Вот и крутись, доводи все недоделки, планерки собирай, ругайся с прорабом. А кому ж по субботам в баню ходить с пивком? Туранов-то по субботам все совещания здесь и собирает. Сломал распорядок.
— Кто ж будет вместо Куренного, если что?
— Полагаю, что Кулешов. Инженер главный.
— Новенький, что ли?
— Да какой уж новенький? Год работает с лишком. Хватка есть, а науку уж постигнет. Мы-то на что тут?
— Справится?
— Потянет. Работы не боится, дело знает. Да ты ешь, ешь, сейчас в баньку сходим. Я живо натоплю.
— Не могу, па… Мне на электричку. Завтра утром ехать.
— Вой как? — Лицо отца помрачнело, и Эдька понял, как долго его ждали здесь и как мало он уделяет времени родителям. Заботы, хлопоты, личная жизнь так называемая, а годы идут и, кроме него, нет у отца и матери никого. Защемило сердце от тоски и боли за них, уже далеко не молодых. Ничего лучшего не нашел, как выпалить:
— Вернусь из командировки — каждую субботу буду приезжать. Честное слово.
— Ну-ну… — Отец качнул головой, глянул на часы. — Тогда собираться тебе пора. Электричка последняя теперь не в одиннадцать, а десять двадцать три. Собери, мать, ему сальца, колбаски домашней… Небось на городских харчах не дюже…
Он ушел в соседнюю комнату и долго кашлял там.
Распрощались торопливо. Уже сидя в вагоне электрички, Эдька мысленно снова прошелся по разговору с отцом. Стало как-то спокойнее, как бывало в детстве, когда после драки с одноклассником докладывал о причинах ее возникновения отцу. «Сдачи давал? Нет? Тогда что? Анну Алексеевну за спиной хромой дурой назвал? Молодец! За это стоит подлецов бить. Одобряю!» И после таких слов Эдька уже спокойно шел на педсовет, молчал там о причинах драки, потому что за спиной было одобрение отца. И его уже мало волновало то, станет ли известно когда-либо педагогам, решившим выставить ему в четверти «тройку» по поведению, подлинная причина драки. Он уважал себя за то, что молчит и не оправдывается, потому что прав. И это высшее ощущение правоты осталось у него через годы, не глядя на все пинки, которые получил за это время.
Едва открыл дверь в свое жилье, надрывно заголосил телефон. Как был в одежде, шагнул к аппарату, взял трубку.
— Эдуард Николаевич, — голос Морозова был глуховатым и, как показалось Рокотову, встревоженным, — Эдуард Николаевич, я прошу вас завтра сдать билет и как обычно выйти на работу. Командировка в Новинск отменяется. Я звоню вам уже четвертый раз.
— Я ничего не понимаю, Геннадий Юрьевич.
