Стоял все эти годы он вроде перед судом. Никого вокруг не было, сам с собой только и разговаривал, бывало, а все ж перед судом. Твердо знал, что на земле сейчас навряд ли сыщется пять человек, которые знали бы постыдные части его житья-бытья, а вот чтоб все про него знать — такого человека на земле не было. Ряднов давно в сырой земле, отобрав смертью своей у него, Кулешова, единственного сына. Володька Петрушин, в чьей смерти он считает себя виноватым, за сорок годов уже лежит под обелиском в Марьевском. Бывшие сослуживцы кто где, в большинстве своем уже тоже счеты с жизнью кончили. Нет ему судьи на земле, кроме сына, да и тот только Ряднова простить ему не может. Ушел сын, своей жизнью живет, у него, отца, не ищет опоры и совета. Выходит, куда ни кинь — всюду один, всюду люди глядят на него как на чужака, приблудившегося к ним по случаю, без корней, будто перекати-поле, заброшенное волей ветра в эти края. Пытался прибиться к Рокотову, да тот великомудрый, все вопросики складывает, норовит к душе поближе. Еще пару попыток сделал с ближайшими соседями законтачить, хоть по простым житейским делам: одному сено помог стоговать, другому осеннюю обрезку в саду сделал. Доброго все одно не вышло ни в том, ни в другом случае. Как были на расстоянии друг от друга, так и остались.
Приезжали Фросины сыновья. С неделю потолклись и уехали. Тоже все было не по душе. Ловил на себе их недоуменные взгляды: кто это и что тут делает? Терпел. Фрося металась между ним и детьми, да так и не прислонилась куда-нибудь. Осталась горечь от недомолвок, от несказанного и сказанного, от виденного и предполагаемого. А рядом, в километре, живет его кровиночка, внучок Васька, к которому заказана ему дорога на долгие годы. Только когда уйдет от отца с матерью, только тогда может к нему подойти дед и попытаться объяснить то, чего не удалось объяснить отцу.
Ему казалось иногда, что мир вокруг него давно стал чужим и недоброжелательным. Но ведь было же, когда он строил электростанцию в Средней Азии, было же все у него как у людей, и относились по-доброму, и пацаны в бригаде батей называли, и премию профсоюз подбрасывал. Работал он не оглядываясь, не отказываясь от любого поручения. И у него было все, что нужно каждому человеку. А тут будто отрезало. Будто чуют все его беду и сторонятся, шарахаются в сторону. Что ж, так волком и жить?
Душа требовала своего. Душа рвалась к человеческой улыбке, к вниманию с чьей-то стороны, а были длинные дни молчания в пустом доме. Выручал телевизор, а то и звука в хате не услышишь.
В феврале зачастили метели. Солнце прорывалось сквозь снежную кутерьму бледным отсветом, тучи волочились над самыми верхушками елей и исходили назойливой поземкой. Казалось, не будет конца и краю этим бесконечным снегам, вдруг обвалившимся с сибирской обильностью на центральные российские области. И вдруг ударила оттепель, и сугробы в два дня съежились и сошли мутными ручьями. А потом опять закрутило снежное неистовство.
Бессонница стала теперь постоянным спутником Андрея Корниловича. По утрам вставал разбитый, с головной болью, с постоянным ощущением приближающейся беды. Он не знал, откуда она придет, эта беда, но приближение ее он чувствовал. Признаки надвигающегося несчастья он видел и в упорном молчании Фроси, и в прекращении вечерних визитов соседей, и в затянувшейся непогоде.
Однажды вечером он отыскал на чердаке свой старенький чемодан и украдкой занес его в хату. Пока он еще не знал, зачем это делает. Уход пугал его, привыкшего уже к сытой и неторопливой жизни, к чистым рубахам и простыням, к теплой бабьей руке. Чемодан лежал теперь под кроватью, и это придавало ему какую-то решимость, будто сдвинулся он от неопределенности к чему-то ясному и понятному, и с этого дня уход его стал уже неотвратимым. Страхи неприкаянной жизни отступали перед успокоительным доводом о деньгах, имеющихся в его распоряжении, о теплом лете впереди, о бесчисленном множестве одиноких женщин, всегда готовых принять такого мужика, как он. С какой-то злобной усмешкой подумал он однажды о том, что сынок привык к его мольбам и просьбам, а вот каково будет ему, когда узнает, что отец ушел и, может быть, навсегда? Сколько же можно на коленках ползать перед сыном? Раз отказался от отца — пусть живет как хочет.
В среду Фрося уехала в город подкупить что-либо из удобрений для сада. Звала его. Отказался, сославшись на нездоровье. Сразу же после ее ухода к электричке стал собирать чемодан. Собрал свое, потом подумал и прихватил пару крепких нижних рубах, оставшихся от покойного Ивана Никифоровича. Все одно моль сточит. Зачем ей? Долго глядел на бостоновый костюм покойного. Дважды носил его по праздникам, сама Фрося предлагала. Был чуток тесноват, но по лету, когда от жары скидывал Андрей Корнилович несколько килограммов веса, мог пригодиться.
