Лифт с яростным скрипом, толчками поднял в камеру Федотова завтрак и электробритву. Последние пару лет этот скрип заменял ему будильник и Федотову удавалось поспать лишние полчаса. Зачем ему были нужны эти полчаса? Да низачем. Убить время. Федотов размышлял над тем, что будет, когда этот лифт тоже сломается, как сломалась радиоточка, которую так никто и не починил. Кстати, судя по всему, камеры видеонаблюдения в его каморке тоже давно вышли из строя. Что удивительно, пока работали лампы – в них стояли какие-то светодиоды.
Так вот – когда сломается лифт, его тоже не будут чинить и Федотов умрет от голода? Может, это и к лучшему. Духу убить себя у него все еще не было. Он вообще пришел к выводу, что самоубийство – это глупость. А уж зачем убивают себя люди там, на воле, вообще понять невозможно.
Щелчок магнитного замка. Зашел охранник. Один. Он уже шесть лет приходил к нему один, молча менял книги и уходил. За это время он сильно изменился – вместо глаза у него был имплантат на карбоновой подложке, а на затылке появилась металлическая панель. Молодой, пышущий здоровьем мужчина, которым Федотов видел его без малого пятнадцать лет назад, превратился в не очень здорового киборга. На его жилете вместо «ФСИН» было написано «ФКИН».
Охранник безмолвно поменял книги и сделал шаг к двери.
– Поговорите со мной, пожалуйста, – мягко и несколько неожиданно для себя сказал Федотов. – Камеры не работают.
Мужчина посмотрел на камеры, вяло повисшие над дверью, подумал пару секунд и обернулся.
– О чем мне с тобой говорить, душегуб?
– О чем хотите. Просто поговорите со мной. Я уже отсидел много лет, я искренне раскаялся в содеянном. Скоро сломается лифт для еды, и я умру от голода.
– Не умрешь. Вас, сволочей, оберегают и будут оберегать. За каждую содержащуюся здесь тварь правительство платит тюрьме. Это на нас всем насрать.
– Где ваша коллега?
– Она умерла семь лет назад.
– Была какая-то эпидемия?
– Да. Выкосила половину мира. Как чума в Средневековье. Хуже. Как две чумы.
– Вам не дали нового напарника?
– Нет. Ее ставку просто сократили. Говорю же, на нас всем насрать.
– Почему у вас на жилете теперь написано «ФКИН»?
– Мы теперь не государственная служба, а частная корпорация. Еще вопросы?
– А… что вообще поменялось в России за эти годы?
– Тащемта, как всегда – поменялось все в частности и ничего в общем. Я ухожу.
– А… А… – Федотов лихорадочно соображал, как бы продлить этот разговор, который был его единственным окном в реальный мир. – А какой у вас сейчас айфон? Какой сейчас актуальный… номер?
– Да кому уже, на хер, нужны твои айфоны? – вызверился охранник и вышел из камеры.
Федотов лег на койку, пытаясь понять, а что, собственно, тот имел в виду. Изменились принципы связи? Сами аппараты стали слишком дорогими? Что?
У Федотова возникла проблема – он забыл свое имя. Все утро он пытался вспомнить, как же его звали в той, прошлой, жизни. Здесь-то к нему никто никак не обращался, а фамилию он помнил, потому что во время следствия и суда к нему обращались только по фамилии, лишь подставляя словечки – подозреваемый, обвиняемый, осужденный.
Он вспомнил лишь, что имя было какое-то необычное, и начал перебирать все имена, которые помнил, в надежде, что какое-то отзовется. Александр, Тимофей, Григорий, Матвей, Лука, Иван, Марк… Все пусто. От скуки он прошелся по женским именам, но два из них отозвались такой болью, что он тут же бросил эту затею. Неожиданно щелкнул засов. Вот уже несколько лет к нему никто не заходил, и Федотов чуть не сошел с ума от скуки и неизвестности. Сначала он думал, что камеры тогда все-таки работали и тюремщика наказали. Потом он просто решил, что тюремщик умер и его ставку тоже сократили. В конце концов решил, что на самом деле прошел год, просто изменилось его восприятие времени: корябать палочки на стенах он перестал еще 2042-м, и единственным способом отсчета времени для него были ежегодные визиты тюремщика.
– Вас давно не было, – проговорил Федотов, бросая пробный шар. – По ощущениям, несколько лет.
– Так и есть, – улыбнулся ему тюремщик.
Выглядел он плохо, кожа одряблела и усохла, половина конечностей была заменена на кибернетические протезы, глаз и нижняя челюсть – тоже. На торсе одежды не было – вместо грудной клетки у охранника была черная керамометаллическая пластина с синей надписью «КАИН».
– Вы мне улыбнулись. Не могу поверить!
– Я многое переосмыслил, – подмигнул ему киборг, оглянувшись на камеры. – Думаю, нам всем не помешает немного душевного тепла.
– Но почему вас так долго не было?
– Что ты, это тебя долго не было. Тебе реально повезло – ты потерял сознание и несколько лет пролежал в коме.
– Что? Вы серьезно?
– Абсолютно. Я приходил сюда раз в год и менял твои непрочитанные книги. Тащемта, даже сам не понимаю зачем. Но приказ есть приказ.
– И сколько лет я пролежал в коме?
– Около шести. А потом вдруг из нее как ни в чем не бывало вышел. Удивительно, да? Считай, скостил себе срок. Но очнулся ты рановато, еще сидеть и сидеть.
– Но почему я ничего не помню?
– А мне почем знать? Мозг – штука такая, странная.