Тебе знакомо чувство, когда все вокруг рушится и ты уже не можешь распознать, где хорошее, а где дурное? Я стала начальником отдела. Это хорошо? Для удовлетворения моего честолюбия, несомненно. А для моей жизни? Для Андреа? Не знаю. Теперь мое расписание стало еще более жестким, я почти не могу располагать своим временем. С другой стороны — Андреа уже тринадцать лет, а я ее почти не вижу. Она целые дни в школе, на стадионе, у подружек или около своих любимых лошадей. Еще пять, шесть лет, и она может навсегда оставить наш дом. И что тогда?
Что главное в жизни для женщины? Что я могу поделать со своим внутренним стремлением, толкающим меня вперед? Я горжусь своими успехами, это что — грех? И что такое время? На сколько часов и минут нашего времени могут претендовать посторонние? Я без конца подсчитываю эти чертовы часы и минуты, списываю их с личного счета на рабочий и обратно. Как бухгалтер. Голова моя гудит как паровоз, и развод с Никласом означает для меня реально лишь одно: если мы будем жить с Андреа, мне придется заботиться лишь о нас двоих. Это звучит сурово, но это так: мой распорядок очень жесткий.
Иоганна, тогда во Франкфурте у меня с Давидом Эриксоном все было… Да, да, я уже слышу твой голос: чокнутая, идиотка, глупая, неразумная баба! Да, действительно, он всегда был моим сказочным принцем, и я думаю, где-то в тайниках души каждая женщина хранит образ такого мужчины, в некотором роде идеального принца. Это к нему обращены ее мечты и надежды, это его она наделяет всеми мыслимыми достоинствами, пока он, как вездесущий ураган, не вырастет в ее мечтах до облаков.
Таким и был для меня Давид Эриксон. Он был чем-то недостижимым, не имеющим никакого отношения к моей реальной жизни. Я могла разводиться, вновь влюбляться и выходить замуж — мой облачный принц парил в небесах, абсолютно далекий от всего земного и лишенный обыденных недостатков.
А я никогда не была для него сказочной принцессой, Иоганна, я оказалась всего лишь спасательным кругом в дни глубокой депрессии. Он страдал из-за своей жены Каролы, хотя все еще не мог поверить, что она изменяет ему с Питером Ротом. Я старалась поддержать его: видит Бог, не хочу видеть его несчастным. Я очень люблю его, и, когда он надломленным, страдающим голосом говорил о своем сопернике, мне так же хотелось защитить его, как позже хотелось защитить Никласа, когда он стоял у калитки и с печалью наблюдал, как вместе со мной навсегда уходит часть его бурной молодости.
Но, Иоганна, то, что для меня было сказочной, волшебной ночью, означало для Давида лишь акцию самоуспокоения. Во время обратного полета в Мюнхен он попросил у меня прощения. Прощения! И ни слова о том, что это я была инициатором, так сказать, агрессивной стороной. Он объяснил, что любит свою жену и должен, видимо, смириться с ее жизненным стилем — так он это назвал. Говоря это, он держал мою руку, а я вспоминала о прошедшей ночи. Темный номер отеля. Приглушенный шум улицы, гудение кондиционера. Состояние транса. Просьба Давида, высказанная так беспомощно, что невероятно тронула меня. Никлас всегда бывал неудержим, как молодой пес, и так же страстен, а Давид — скорее благоразумный, хотя и очень нежный, — умудрялся сохранять дистанцию, как будто между моим телом и его все время оставалась какая-то преграда. Даже достигнув высшей точки возбуждения, он, казалось, осознавал, что я всего лишь эрзац.
Мы уезжали на следующее утро, мы отбросили от себя эту ночь, как пустую бутылку из-под шампанского. В самолете у меня было такое ощущение, словно я сижу в пустоте, при болезненно-ярком свете, но меня трясет от холода. Особенно когда он, бросив осторожный взгляд на меня, сказал, что лучше было бы забыть о проведенных вместе часах — или нет, не забыть, а воспринимать их тем, чем они и были, — совместным побегом от своих проблем. При этих словах сердце мое разбилось вдребезги, как сосулька, шлепнувшаяся на мостовую. Но я только улыбнулась ему, удивившись вслух, насколько мало он меня знает, и он кивнул, сказав: „Спасибо, Марлена“.
Все остальное можно рассказать в двух словах. Между мной и Никласом не возникло никаких споров относительно денег. Ему остался дом. А мне он передал две страховки, благодаря которым я внесла первый взнос за квартиру с террасой в Богенхаузене. Кроме того, я получила солидную ссуду от фирмы. Ах, Иоганна, Иоганна! Иногда я просто сижу у окна и смотрю на улицу. Там лето, жаркий, душный смог висит над городом. Мне тридцать три года, и у меня большой опыт по части ухода от мужей. Я приобрела сноровку, умею замыкаться в себе, не оглядываться назад, молчать, поскольку сказано и так чересчур много. Остается только спросить себя: что же дальше? Одиночество?
Естественно, я вовсе не жажду оказаться в одиночестве. Но еще меньше я хочу оставаться в одиночестве вдвоем. Партнер с тем же успехом может стать противником, который подавляет, обманывает, побеждает тебя.
