Со слов этолийцев Антиох составил себе мнение, будто достаточно ему только ступить на Балканы, как Греция всеми своими бесчисленными республиками и союзами вожделенно прильнет к его стопам и безоговорочно отдастся царской воле. «Эллада стонет, придавленная римской калигой!» — говорили ему, и он верил. «Наивные римляне в безумной надежде прельстить греков свободой, возвратились в Италию, словно специально для того, чтобы передать нам завоеванную ими страну», — раздавалось над другим ухом царя, и он тоже верил. Ему не хотелось сопоставлять эти фразы и выявлять противоречия, поскольку очень заманчиво было верить каждой из них. Царь пребывал в эйфории. «Филипп жаждет реванша, — думал он словами своих советников, — и уповает на меня. Этолийцы мечтают о мести римлянам, присвоившим себе славу четырехсот этолийских богатырей, сокрушивших македонскую фалангу. Спартанец Набис уже начал войну против римских приспешников — ахейцев. Молодчина Набис, чувствуется наша, царская, порода! Настал мой черед вступить в дело и возглавить все эти силы в борьбе за сирийское господство, то бишь за свободу Эллады!» Именно такой лозунг: «Свобода Эллады», который недавно принес успех римлянам, ныне с подачи этолийцев был взят Антиохом на вооружение для порабощения Греции.
Единственный, кто в этой ситуации мог сказать царю правду, это Ганнибал, который, лишившись благосклонности владыки, отверг длинный утомительный путь наверх, прокладываемый мелкой лестью, и вознамерился разом, одним скачком вернуть себе утраченное положение, а потому гордо выпячивал грудь, стараясь дать понять царю, кого тот потерял в его лице, и изображал всевидящего, всезнающего оракула, изрекающего жестокие истины с заоблачных вершин мудрости, невзирая на личности, троны и диадемы. Но, увы, Пунийцу теперь не было доступа в высшие эшелоны власти, и ему редко выпадал случай продемонстрировать царю свою эффектную позу.
Итак, Антиох настолько уверовал в собственное могущество и поддержку словоохотливых союзников, что не стал дожидаться, пока в Малую Азию стянутся основные силы его гигантской армии, и, собрав всего лишь около десяти тысяч воинов, поспешил к Геллеспонту.
Пока в Эфесе вызревал воинственный перл Антиоховой политики, в Греции этолийцы с изобретательностью, достойной самих карфагенян, готовили плацдарм царскому войску. В прошлом греки неоднократно возмущались циничной фразой Филиппа Македонского о том, что, захватив города Деметриаду, Халкиду и Коринф, он наложил на Элладу оковы, теперь же этолийцы сами решили последовать примеру надменного царя и вручить «цепи Эллады» Антиоху. Для того, чтобы овладеть Деметриадой, Халкидой и Спартой, которая была поставлена в этот ряд вместо надежно охраняемого ахейцами Коринфа, этолийские вожди в строжайшей тайне разработали три дерзкие авантюры.