Фурии и Порции на этот раз сплоховали перед массированным и продуманным наступлением Корнелиев и Эмилиев и не смогли оказать серьезного сопротивления. Однако главная причина явного превосходства группировки Сципиона заключалась не в слабости конкурентов, а в изменении общественного сознания, вызванном осложнением международной обстановки. Еще год назад плебс чувствовал себя уверенно и, сознавая свою силу, бравировал перед Сципионом, во всем противореча ему и отвергая его кандидатов. Ах, как приятно было тогда обывателям навязывать свою волю самому Сципиону Африканскому! Ах, как сладостно сосало у них под ложечкой при виде неудач и унижений прежде недоступного для их посягательств принцепса! Но теперь на Востоке грянул гром, и толпа задрожала, как сбившееся в кучу овечье стадо при звуках волчьего воя. Огромная Сирийская держава, превосходящая территорией и населением Италию, Сицилию, Испанию, Грецию и Карфаген вместе взятые, разверзла ужасающую пасть и грозит проглотить Рим, весь Лаций и целую Италию. В страхе перед грядущей бедой плебс напрочь забыл о Катонах и Леках, презрительно смотрел на Фуриев и Валериев, но зато испытывал безмерное счастье, сознавая, что у него есть Сципион Африканский. Ныне простолюдины, затаив дыхание, внимали речам Сципиона, жадно смотрели ему в рот, когда он говорил, будто хотели извлечь оттуда его слова прежде, чем те будут произнесены. Они с готовностью выполняли все его пожелания и гордились послушанием так же, как год назад — строптивостью.
В такой эмоциональной атмосфере партия Сципиона одержала полную победу, и на выборах, проводимых Луцием Квинкцием, консульские должности получили Публий Корнелий Сципион Назика и Маний Ацилий Глабрион, а в преторы прошли оба Эмилия, Корнелий Маммула и трое представителей нейтральных родов.
Тем временем в Эфесе Антиох усиленно советовался со своими подданными и союзниками о дальнейших действиях в отношении римлян.
Велика царская власть, многое подвластно самодержцу, но, увы, там, где в отношения между людьми встревают посторонние силы, не являющиеся функциями существа личности, не приходится ждать естественности, потому монарху, распоряжающемуся жизнями и судьбами людей, недоступны их сердца и мысли. Перед Антиохом выступали десятки виднейших мудрецов Азии, и говорили они подолгу, красиво и внушительно, однако в их речах не было и не могло быть искренности. Каждый из них что-то настойчиво советовал повелителю, но исходил при этом не из потребностей дела, а из условий адаптации при царском дворе. Все вельможи стремились использовать сложившуюся ситуацию для того, чтобы наилучшим образом угодить царю, обогнав на этом поприще коллег, и таким путем продвинуть свою карьеру еще на одну или две ступеньки вверх, еще на шаг или два приблизиться к трону. Судьба же непосредственно военной кампании интересовала их меньше всего, разве что кто-нибудь надеялся получить в Греции сатрапию.
В данный момент придворные интриганы внушили царю, что он хочет войны с Римом, и успешно спекулировали на его искусно разожженном острыми приправами воинственных речей аппетите к поглощению заморских стран. На этой волне агрессивности к власти прорвалась целая группировка, заправляющая сегодня всеми делами в штабе Антиоха. Первоначально предполагалось развивать наступление на царство Птолемеев, но затем сирийские политики обнаружили недовольство этолийцев и узрели в их неугомонном темпераменте «золотое дно» для себя. Исподволь внимание Антиоха мудрыми советниками стало направляться на Грецию, его убеждали, что он должен совершить деяния, задуманные прежними азиатскими владыками, но оказавшиеся им не по силам. Из идеологического и политического столкновения с римлянами эти «хозяева дворцового подполья» также извлекли пользу для своих целей и растравили царское тщеславие. Добрые плоды выращиваются трудом и заботой, сорняки же растут сами, достаточно лишь бросить семя. Царь с готовностью ступил на указанный ему путь и очень скоро загорелся воинственностью на зависть самим этолийцам.