Катон был весьма заметен при исполнении всех государственных должностей, но особенно его прославила претура. Он получил назначение в Сардинию, где строгостью и принципиальностью навел порядок и возвысил имя римского магистрата, очистив его от печати пороков, свойственных пунийскому чиновничеству. Пребывая долгое время под протекторатом Карфагена, сарды привыкли к бесконтрольному всевластию пунийских должностных лиц, их взяточничеству и разгулу. Дурные традиции местное население распространило и на прибывающих к ним римлян. Преторам всячески угождали, потакали любым их желаниям и излишествами пробуждали новые, местная аристократия добровольно поступала к ним в услужение, образуя пышную свиту наподобие царской. Предшественникам Катона это нравилось, и постепенно низкое раболепие сардов и роскошь жизни магистратов за счет населения стали обыденными и как бы узаконенными явлениями. Порций же разогнал свиту, отменил незаконные поборы и демонстративной скромностью быта заставил здешнюю аристократию обратиться к человеческому образу жизни. Пешком обойдя все города острова, Порций непосредственно вник в дела каждой общины и целенаправленной деятельностью оздоровил экономическую жизнь страны.
На всех государственных постах Катон был безупречно честен. Но при этом богатство оставалось его заветной мечтой, то есть, с одной стороны, он, будучи истым римлянином, презирал все постороннее основной цели, все искусственные элементы престижа, не вытекающие логически из достоинств самой личности, с другой стороны, как представитель аристократического государства, стремился укрепить и расширить материальный фундамент для карьеры. Поэтому, достигнув необходимого для сенатора минимума, Катон продолжал самозабвенно наживаться, растворившись в этой страсти и потеряв разумные ориентиры. Его дух, обитающий гораздо выше мелочных удовольствий шикарного прозябания, пренебрегал непосредственными проявлениями богатства. Марк был неприхотлив к пище и одежде, презирал блестящие побрякушки, годные лишь на то, чтобы похваляться ими перед скудоумными обывателями, но как провинциал, росший у подножия Рима, как всадник, долгое время стоявший у порога курии, он взрастил в себе червя вечной неудовлетворенности и был болен ощущением своей неполноценности перед нобилями, что внешне пытался компенсировать петушиным зазнайством. Привыкнув всегда догонять, он, сравнявшись с лидерами, продолжал гнаться уже за призраком. Ведя самый скромный образ жизни, прославляя бережливость и простоту быта, Катон сколотил гигантское состояние и сделался богачом, за свои восемьдесят пять лет так, наверное, и не поняв — зачем. Получилось, что он боролся с алчностью и проповедовал скромность во имя все той же наживы. Из этого порочного круга ему вырваться так и не удалось. Противоречивость его мировоззрения не позволила ему проникнуть в сущность денег, осознать их безликий, абстрактный характер, а потому он томился иллюзиями о честном богатстве, разделяемыми многими его современниками. Поэтому Катон и проявлял неподкупность и порядочность в государственных делах, но зато вовсю лютовал в собственном имении. Рабов он держал на положении тяглового скота, обеспечивая их существование ровно на столько, на сколько это требовалось для поддержания их работоспособности. От пожилых работников, независимо от их заслуг, он избавлялся, как и от одряхлевших коней, мулов, быков, не брезгуя получить за них лишний асс. Порций прибегал к самим низким хитростям, чтобы держать рабов именно в рабском состоянии, и гордился этими достижениями своего рабовладельческого искусства. Столь же честным бизнесом он считал торговые спекуляции, хотя по законам нравственным и юридическим сенаторам воспрещалось заниматься торговлей как занятием, не совместимым с достоинством римского аристократа. Катон через подставных лиц владел многими купеческими и откупными компаниями, выколачивая при их посредстве чудовищные барыши из народа, того самого народа, обворовывать который напрямую считал делом постыдным. Вот такими путями его убогие, грубо сколоченные закрома наполнялись грудами золота.
Удивляясь и даже восхищаясь восхождением Катона, большинство сенаторов, тем не менее, не сомневалось, что далее претуры он не пойдет. Но не так думал сам Марк. Всем и всюду он доказывал, что ничем не хуже нобилей, и до бесконечности перечислял свои заслуги. Наверное, даже его домашний кот досконально знал все подвиги хозяина и был убежден в консульских достоинствах двуногого собрата. Но, возможно, запросы неуемного тщеславия Катона так и остались бы неудовлетворенными, если бы к нему не проявили интереса Фульвии и Фурии.