Однако в последнее время резко возрос спрос на ненависть Порция к Сципиону, тем более, что от злобных сумбурных нападок на самого принцепса, казавшегося многим безупречным, он перешел к последовательной критике его политики, в чем были заинтересованы не только противники Сципиона, но и мощный слой зажиточного всадничества. Обрадовавшись неожиданной поддержке в среде богачей и в сенатских низах, нобили оппозиционной партии стали всячески потворствовать Катону. Они поощрительно похлопывали его по плечу, снисходительно улыбались ему в лицо и пренебрежительно кривились за его спиной. А хитрый Порций, игнорируя противоречивую мимику покровителей, воспользовался их попустительством и собрал вокруг себя многочисленных сторонников из сенаторов низших рангов, которые прежде ввиду разобщенности являлись послушными марионетками консуляров. Из этой массы он создал собственную группировку, грозную не именами и авторитетами, а именно числом. За действенную дискредитацию идеологии партии Сципиона Катон получил одобрение своей кандидатуры на высшую должность от Фабиев и Фуриев. В свою очередь и метивший в консулы Луций Валерий Флакк благосклонно взглянул на друга детства, полагая, что из него выйдет послушный коллега. Он обеспечил ему поддержку Валериев и Клавдиев вместе с их бесчисленными клиентами. С другой стороны Катона толкали к консульскому креслу претории, квестории и эдилиции. Так Порций сумел впрячь в колесницу предвыборной кампании и нобилей, и «сенатское болото», предварительно расшевелив его. На конях этих двух общественных сил он и въехал на Марсово поле в день избирательных комиций.
Наблюдая со стороны политический разгон Катона, Сципион поражался недальновидности аристократов, ради сиюминутных выгод взращивающих себе непримиримого врага. Публий называл поведение Фуриев, Фульвиев, Клавдиев низостью, предрекал им многие беды в дальнейшем и жестокое раскаяние. Сам же он брезговал ввязываться в борьбу со своим бывшим офицером, тем более что Порций, казалось, жаждал противодействия Публия, чтобы получить довод еще раз обвинить его в мстительности и злобном преследовании, как он говорил, лучших людей. Но при всем том даже Сципион пока не осознавал в полной мере той опасности, которую представлял для высшего сословия этот человек.
Став консулом, Катон неожиданно нашел широкое поприще для приложения своих сил и талантов. Он получил в управление ближнюю Испанию и тридцатитысячную армию. В помощники ему дали претора Публия Манлия, а дальнюю Испанию поручили другому претору Аппию Клавдию Нерону. Таким образом, страна, некогда завоеванная Сципионом, теперь целиком перешла в руки его политических врагов.
Пятнадцать лет назад Публий Сципион выступал в Испании как освободитель иберийских народов от пунийского ига. Он сумел убедить местное население в праведности своих целей и добыть их уважение и дружбу. Потому при всей воинственности и неуступчивости иберы лишь однажды оказали ему противодействие. Победив карфагенян и утвердившись в Испании, Сципион свел функции римлян к защите страны от вторжения пунийцев и контролю над политической ситуацией с целью предотвращения междоусобицы иберийских племен. В экономическую жизнь римляне не вмешивались, и в Испании начался торговый бум благодаря устранению жесткой пунийской монополии в этой области. Сципион не прикоснулся и к такому национальному богатству иберов как серебряные рудники. Помимо выполнения основной задачи Публий еще инициировал внедрение в иберийские верхи греко-римской культуры, чтобы цивилизовать этот грубый народ и воспитать из него сознательного верного союзника.
В дальнейшем проконсулы, назначаемые по выбору Сципиона, продолжали его политику. Римляне не имели никаких материальных выгод от пребывания в Испании и довольствовались тем, что держали в руках потенциальный очаг напряженности, не позволяя реализоваться его разрушительной внутренней энергии, заключенной в разнородности племен. Если бы они оставили этот регион без внимания, там неизбежно началась бы борьба за власть между князьями различных народов. При чрезвычайной многочисленности испанского населения такая война могла затронуть соседние земли, из локальной перерасти в глобальную, из внутренней — во внешнюю и стать дестабилизирующим фактором в масштабах всего Средиземноморья. С точки зрения обеспечения безопасности Италии и римской идеологии вообще такое было недопустимо.