Оставшись на бесплодном идеологическом поле между двух враждебных лагерей, неунывающий Ганнибал попробовал обратиться к народу. Но кем или чем был тогда карфагенский народ? Отчужденный от власти и забывший значения слов «гражданин» и «Родина» с одной стороны, и зараженный алчностью — этим вечным двигателем человеческих пороков — с другой, он был даже ниже толпы, поскольку не представлял собою единства. С распадом общинной собственности на частную распался и народ, разделившись на мизерные элементарные частицы, заряженные взаимоотталкиванием и неодолимым тяготением к собственным сундукам. Люди оставили некогда шумную, бушующую жизнью городскую площадь у подножия Бирсы, оккупированную ныне крикливыми торгашами, и расползлись по норам, закопались в рутину. Формально Карфаген оставался республикой, и высшим органом власти по-прежнему было народное собрание, но, поскольку народа не стало, оказалось упраздненным и народное собрание. Какое-то время некоторые политики, видевшие синее небо в розовом свете, пытались заманить плебс на главную площадь подачками, но позднее они прозрели и убедились, что гораздо эффективнее давать взятки политическим противникам, чем подкупать толпу. С тех пор знать кормила плебс только посулами, а государством правила самостоятельно, чернь же утешалась мнением, будто по-иному никогда нигде не было, и быть не может.
Отлавливая случайно отбившихся от родного сундука горожан и ораторствуя на всех перекрестках, Ганнибал лишь привлек к себе излишнее внимание могущественных людей, которые так и назывались «могущественные», что переводилось с пунийского языка как «знать», в отличие от простых людей, именовавшихся «малыми». Олигархи вознамерилась осадить непоседу и затеяли против него суд. Это начинание с воодушевлением подхватили бывшие соратники Ганнибала, сообразившие, что процесс по делу побежденного полководца можно превратить в очистительный ритуал, призванный смыть с их партии проклятье неудач и проступков, дабы, похоронив своего бывшего лидера в грязи сточной клоаки людской злобы, они могли бы возвратиться в тронный зал политики очищенными от скверны.
Ганнибала обвинили в присвоении италийской добычи и в том, что из-за чрезмерной, даже по пунийским понятиям, корысти, он упустил возможность одолеть Рим, так как после великой каннской победы слишком долго продавал пленных и очень уж скрупулезно делил захваченное в битве имущество, а затем и вовсе ударился в разгул, всем войском вкушая прелести развратной Капуи. К этому официальному обвинению добавилось множество частных претензий и нападок. Все чем-либо недовольные карфагеняне несли ком грязи, чтобы швырнуть им в пошатнувшегося колосса и тем самым отвести душу, забыть на миг о собственных бедах при виде несчастья гораздо большего. Обделенные им офицеры упрекали полководца в тираническом типе командования, в том, что он пригревал у себя в штабе только посредственностей и не терпел рядом с собою талантливых, крупных людей, ввиду их требовательности, ибо всеми фибрами своей пунийской души страшился раздела добычи и не переносил страданий этой процедуры. В качестве примера приводили случай с его братом Магоном, которого он после первых италийских побед сослал в Испанию, вспоминали в этой связи и других легатов. На поверхность бытия всплыли и совсем давние события, произошедшие в Испании двадцать пять лет назад, когда Ганнибал пришел к власти в результате предательского убийства его предшественника Газдрубала подосланным наемником, объявленным потом сумасшедшим маньяком. Однако темные обстоятельства его воцарения в Испании ныне дополнительно покрылись мраком времени, и что-либо конкретное по этому вопросу выяснить не удалось, но эмоциональный фон вокруг Ганнибала стал еще более черным. «Никто не извлекал блага из власти, добытой преступлением», — поучительным тоном изрекали патриархи. «Он еще тогда разгневал богов, покаравших за его грехи всех нас!» — в тон им восклицали обыватели. Ему ставили в вину также и то, что некогда в Испании он отказался принести в жертву своих детей, как того требовал пунийский закон, и вместо них велел зарезать три тысячи пленных иберов. Но более всего Ганнибала проклинали за безобразно проигранную африканскую кампанию. Люди поносили его самомненье и говорили, что ради Отечества он обязан был смирить гордыню, признав превосходство вражеского полководца, и вести войну более осторожно, применяя методы, исключающие риск полного провала.