И Ганнибал «закусил удила». Он образовал несколько судоходных компаний, и, раздав щедрые подарки всяческим стратегам, сатрапам, царям и прочим видным фигурам эллинистического мира, добился для своих флотилий режима наибольшего благоприятствования на главных торговых путях Средиземноморья. Благодаря мощному стартовому капиталу и правильной организации дела пошли успешно. Потому вскоре деньги полюбили Ганнибала больше, чем самые преданные солдаты. Горстями, кучками и целыми мешками они спешили в его закрома со всего света, так что денежная рать была у него пестрее, чем разноголосое войско наемников.
И все же Ганнибал сумел подняться над уровнем обычного торговца и заставил стяжательство служить более высоким целям. По мере процветания его торговли принадлежащие ему купеческие объединения расширялись, поглощая побежденных конкурентов, и за счет этого многие нынешние лидеры оппозиционной партии Карфагена, той самой, которая прежде называлась баркидской, оказались подчинены Ганнибалу в бизнесе. Он умело воспользовался таким стечением обстоятельств и нашел доступ к скрытым пружинам этого политического механизма, управлявшегося из подполья экономики, отныне будучи готовым в любой момент стать официальным лидером всей группировки. Однако пока он считал свой выход на сцену политического театра преждевременным и оставался за занавесом, внимательно следя за игрою второстепенных актеров.
Исподволь, осторожными шагами подбираясь к власти в собственном государстве, Ганнибал не меньше внимания уделял и другим странам Средиземноморья, поскольку понимал, что силами одного Карфагена ему свои планы не реализовать. Посылая купцов в Грецию и Азию, он давал им секретные поручения, и те исполняли роль тайных агентов и шпионов. С их помощью Ганнибал тщательно изучал политическую обстановку на Балканах и в Малой Азии, наводил контакты с видными деятелями этого горячего региона, используя при всем том коммерцию в качестве ширмы для прикрытия весьма серьезных начинаний. Обширными были его связи и с прародиной карфагенян Финикией, в первую очередь, с тирийскими купцами. Богатства Ганнибала по всему свету находили ему друзей и помощников.
Намереваясь принять действенное и даже решающее участие в назревающих на Востоке событиях, Ганнибал все же никак не мог успеть подготовиться к римско-македонской войне, и ему оставалось лишь наблюдать за нею со стороны. В этой схватке он, конечно же, болел за македонян, точнее не столько за македонян, сколько против римлян. Так утверждал его разум, но в душе он страшился победы Филиппа. Он ревновал римлян ко всем полководцам и царям мира, как объект первой и на всю жизнь единственной страсти. Ганнибал жаждал сам, и только сам расправиться с ними. Поэтому его раздирали противоречивые чувства, он страдал, когда получал сведения о победах римлян, и ничуть не меньше мучился, если узнавал об успехах Филиппа. Его нестерпимо влекла война, он жаждал битв, крови и торжества над противником, а вместо этого вынужден был торговать и подкармливать подачками продажных столичных политиков. В этот период Ганнибал чувствовал себя тигром, которого заперли в клетке и кормят травой, в то время как на его глазах шакалы кромсают тушу быка.
По ходу развития балканской драмы, Ганнибал все больше поражался дипломатической удачливости римлян, умело разъединяющих врагов и побеждающих их поодиночке. Так было с Карфагеном, теперь то же происходило и с Македонией. Он не сомневался, что настанет черед Антиоха и Птолемея. Его удивляла и возмущала недальновидность восточных политиков. Тот факт, что даже греки приняли сторону римлян и пошли войною на греко-язычных македонян, представлялся ему чем-то зловеще загадочным, некой дьявольской проделкой злобных подземных божеств. У него не укладывалось в голове, что кто-то может испытывать добрые чувства к римлянам, к тем самым римлянам, которых он люто возненавидел раньше, чем увидел.
Вместе с тем он не понимал, почему за ним, Ганнибалом, не пошли ни италийцы, кроме полудиких луканов и бруттийцев, ни греки, ни македоняне, почему от него в конечном итоге отвернулись даже галлы и нумидийцы. При своем складе характера Ганнибал не мог искать решение подобной задачи в себе самом, а потому искал его в недомыслии Филиппа, Антиоха, греков, галлов, нумидийцев и всех, всех остальных представителей двуногого рода. Свои соображения по этому вопросу он изложил в письмах к Антиоху, в сокровенных надеждах уповая именно на него.
Македонию Ганнибал уже мысленно похоронил, хотя и не думал, что римляне разделаются с нею в четыре года, в Египте не просматривалось сильного руководства, греческие государства и союзы он считал мелочью, которую не стоило брать во внимание. Поэтому единственной силой, способной остановить римлян, ему виделась Сирийская держава. Именно Сирию он наметил в будущие союзники Карфагену в его борьбе против Рима и уже теперь начал готовить почву для такого альянса, заигрывая с Антиохом и одновременно поучая его.