— Твои слова лживы, как и ты сама, тварь! И я благодарен тому человеку, что так разукрасил твою поганую рожу! Бери меч и сражайся, не то я зарублю тебя, как свинью! — воин, раскрутив свой меч, ускорился, намереваясь за пару прыжков сократить дистанцию и одним ударом покончить с незнакомкой. Но это ему не удалось — последнее, что мужчина увидел в своей жизни — это ухмылку на обезображенном жутким шрамом женском лице, и поляну огласил полный боли и ужаса вой. Никто не заметил, что сделала продолжавшая неподвижно стоять девушка, но мужчину с ног до головы охватило жаркое пламя, и, не добежав до своей несостоявшейся жертвы буквально пару шагов, он свалился на землю и затих, пожираемый яростно ревущим огнём. Над караваном нависла тишина, прерываемая лишь треском взметнувшегося в небеса пламени. По поляне поплыл запах палёной шерсти и сгоревшего мяса…
— Кто-нибудь ещё имеет желание меня убить? — громко обратилась к замершим людям Линнея. — Что, больше никого? Разумно, очень разумно с вашей стороны…
И, не говоря больше ни слова, девушка взяла под уздцы осёдланную лошадь и, обойдя караван, повела её по тропинке прочь со стоянки, к видневшемуся впереди тракту. Привязанная за седло заводная лошадь потрусила следом. Следом за ней поляну покинули и её путники, и только когда трое незнакомцев скрылись за деревьями, над караваном разнеслись горестные стенания…
Выехав на тракт, путники продолжили движение на запад — до захода солнца оставался как минимум час, и этот час можно было потратить с пользой. Керт двигался по середине дороги, Селена пристроилась справа, а Линнея с заводной лошадью — слева. Почти полчаса они ехали молча — говорить никто не хотел. Первым полог молчания разрушил Керт, обратившись к Линнее:
— Ты стала слишком жестокой, Линнея.
— И в чём ты нашёл жестокость? Я что, должна была спустить своим несостоявшимся убийцам с рук их поступок? Или вообще позволить себя убить?
— Но ведь ты осталась жива, и к этим людям могла проявить милосердие. Убийство должно быть не прихотью, а необходимостью — лишать человека жизни можно лишь тогда, когда не останется другого выхода. В человеческом сердце всегда должно оставаться место для сострадания.
— Вот смотрю я на тебя, Керт, и думаю, — как-то обиженно и зло ответила девушка, — хороший ты парень — сильный, красивый, умный, не зря к тебе Силька клеится… Только всю картину портит твоё непонятно откуда взявшееся человеколюбие. Только что, буквально десять минут назад, я едва избегла участи быть нашпигованной десятками стрел. Не просветишь ли меня, что было бы с обычным человеком, окажись он на моём месте и слови своей грудью все предназначавшиеся мне стальные подарки?
— Ты лучше меня знаешь ответ на этот вопрос, Линнея.
— То есть ты согласишься со мной в том, что обычный человек, будучи на моём месте, давно уже был бы мёртв?
— Обычный человек — да…
— И, следовательно, те люди, что стреляли в меня, ставили своей целью меня убить, и лишь мои ловкость и сила не позволили им меня прикончить. Ты станешь оспаривать эту простую истину, или согласишься, что имела место попытка моего убийства, неудачная лишь по причине моих защитных действий, а намерения убийц были абсолютно прозрачны и не допускали двоякого толкования?
— Но ведь тебя не убили…
— В этом нет их заслуги! Жива я или нет, все они — убийцы! Важен не результат, важно намерение.
— Ты могла бы проявить великодушие! Простить своего врага — это благородство. Простив, ты покажешь свою силу…
— С чего бы это? Я лишь вернула им обратно то, что они предназначили мне. В конце концов, они ведь тоже могли защититься от моего удара — щит там силовой воздвигнуть или ещё что-либо придумать.
— Ты же прекрасно понимаешь, что не смогли бы!
— Нет, не понимаю! Они стреляли в меня, желая убить и не зная, смогу ли я избежать уготованной мне участи. Почему я должна думать по-другому?
— Не уподобляйся убийцам, Линнея! Стоит только начать действовать так же, как они, как не заметишь, что и думать ты станешь так же. Это путь к разрушению, путь в никуда.
— Значит, я должна прощать своих врагов? А для чего, скажи мне? Чтобы они, выжив, ударили мне в спину? Прощать врагов — это не благородство, и не признак силы, это признак слабости, Керт! И я никогда не прощу ни одного своего врага!
— Мне жаль тебя, Линнея, — грустно ответил юноша.
— Не надо меня жалеть, Керт. Жалость — удел слабых. Лучше помоги мне стать сильной!
— Я помогу, если ты не потребуешь от меня участия в убийствах, которых на твоём пути, чувствую, будет достаточно.
— Не переживай, со своими врагами я справлюсь сама. Мне нужна лишь помощь в овладении магией. Ты согласен продолжить со мной занятия?
— Согласен, лэри Линнея.
— Ну, вот и договорились…
