…Когда началось, Гавриелу еще не сравнялось пятнадцати. Румынские жандармы захватили беженцев в украинском местечке Ольгополь и погнали к Бугу. Люди на первых порах еще перешептывались: «Надо что-то делать. Почему мы позволяем гнать себя, как стадо баранов?» Но со временем слова эти высохли вместе со слезами, запеклись на потрескавшихся от жажды губах, отложились, как придорожная пыль, на измученных, осунувшихся лицах стариков, женщин и детей, погасли в остекленевших глазах тех, кто уже не мог идти и остался лежать на дороге, непогребенный и неоплаканный.
Удержаться на ногах. Эта мысль едва теплилась в каждом из них, как единственный бог на земле. На другие мысли сил уже не оставалось. Идти — означало жить дальше. Остановиться без команды или, упав, не подняться — означало умереть.
Бабушка едва плелась. Тетя Бася и Гавриел поддерживали ее под руки. То и дело она вскидывала на Гавриела и на дочь обезумевшие глаза и хныкала, как малое дитя:
— Домой хочу… возьмите меня на ручки…
Справа от дороги тянулся сосновый лес. Гавриел прикинул про себя, что если бы не бабушка и тетка, он бы давно дал деру. Он отчетливо видел, как ловко и быстро пересекает полоску земли, отделяющую его от леса. Жандармы, сопровождавшие колонну, не успели бы и глазом моргнуть, а он уже скрылся бы в зеленом прохладном лесу. Пускай стреляют: на свои длинные худые ноги он мог положиться. Чем дальше, тем больше усиливалось в нем это желание, не давало покоя, цеплялось за него, как репейник. Гавриел уже не мог оторвать взгляд от леса.
— Забудь! Выбрось из головы! — строго шепнула тетя Бася.
Колонна пошла шибче. Вдали показались белые хатки.
— Жабокрич… — прохрипел старик, шедший рядом с Гавриелом. — Я недавно гостил там у родственников.
«Странное название, — подумал Гавриел. — Разве жабы кричат?» Вспомнилось, как он купался с мальчишками в озере, распугивая лягушек. Наплескавшись, набрызгавшись, в еще мокрых трусиках, прилипавших к телу, они потом бежали наверх, в гору, к поповскому саду. Яблоки зеленые, кислые, но разве дело в этом? Перебраться через высокий забор, мигом вскарабкаться на дерево, набить полную пазуху яблок, спрыгнуть вниз, опять одолеть забор, и все это тайком, без шума, чтобы сторож, горбатый дед Кирикэ, даже не учуял налетчиков…
Послышался сдавленный крик. И картинка, представшая глазам Гавриела, рассыпалась разноцветными стеклышками. Колонна стала, как будто все люди разом очнулись от тяжелого сна и увидели себя стоящими на краю пропасти. Все как один повернули головы в сторону леса, откуда к дороге стекал, беззвучно змеясь, узкий прибывающий ручеек.
— Дядя, — спросил Гавриел у старика, — почему вода в нем такая красная?
— Это кровь, мальчик.
Сзади, срывая с плеча длинную винтовку, набежал жандарм.
— Марш, марш, путоаря дракулуй! Марш, вонючие черти!
Колонна дрогнула и снова потекла вперед. Вскоре умерла бабушка. Мальчик и тетя Бася жались друг к другу и шли дальше, потому что пока еще могли идти…
Гавриел взял вилку. Чуть пережаренная, заправленная чесноком картошка вкусно похрустывала во рту.
— Ты уже ела? — спросил он тетю.
Она молчала. Стояла в стороне, сложив руки под передником и надув губы. Наконец сказала, но не к племяннику обращаясь, а в пространство, словно жалуясь кому-то, кто уж наверняка выслушает ее до конца:
— Я уже выплакала все слезы, вымотала душу… кто еще есть у меня на свете?
— Тетя, перестань…
— Три с половиной года в гетто… чудом остались в живых… Так он приписывает себе возраст и уходит на фронт. Я ему тогда хоть слово сказала?.. Но вот, слава богу, война кончилась. Приди же домой, как все людские дети. Где там? Он остается служить. Ему мало.
Гавриел усмехнулся:
— Ну, тетя, маршал Жуков, наверно, забыл с тобой посоветоваться.
— Молчи, нахал! — вспыхнула тетя Бася. Но тут же подобрела, села за стол напротив племянника и продолжила уже совсем другим голосом: — Гаврилик, почему ты не хочешь послушать свою тетю? Тебе уже двадцать два. А что ты видел в жизни, кроме боли и горя? Ты ведь говорил, что хочешь выучиться на шофера. Так разве я против? На здоровье. Очень хорошее дело. Заработаешь, оденешься, встанешь на ноги. Шоферы совсем неплохо получают. А я, сколько смогу, буду тебе помогать. Женишься, бог даст… и не смотри на меня так. Один — никто.
Гавриел справился с картошкой, выложил на стол пачку «Беломора» и с удовольствием закурил.
— Разве я не права, Гаврилик?
— Ты, конечно, права, — серьезно сказал он, — но я одного понять не могу: почему ты так не хочешь, чтобы я пошел в милицию?
— Не понимаешь, да? А что скажут умные люди? Что лучшей работы Басин племянник себе не нашел.
Гавриел стиснул зубы.
— Вот как? Кто же эти умники? Спекулянты? Вертуны? Барахольщики?.. Ай, тетя, ты все еще живешь при румынах!
— Ну, хорошо, хорошо, — смутилась она. — Может быть, сказала глупость. Так я отстала от жизни. Но ты — ты-то хорошо знаешь, чем там, в милиции занимаются? Зачем тебе рисковать жизнью, имея дело с разными хулиганами и бандитами, с любой холерой?
— Тебя послушать, получается, кто-то другой должен рисковать жизнью, а я…