Луна перекатилась в нижний угол окна, а Миша все не шел. То, что ее Миша уже не маленький, она знала и сама. Закончил четвертый курс, без пяти минут инженер, можно сказать жених. Да-да, жених! Если откровенно, так Фира уже и невесту ему присмотрела. Очень хорошая девушка и из порядочной семьи, учится в Бельцком пединституте. Нет, Фира не против того, чтобы Миша сам нашел себе пару. Разве она не понимает? Сегодняшние молодые люди не любят, когда выбирают за них. И на здоровье. Лишь бы Мише нравилась, лишь бы он был с ней счастлив. Счастье сына и есть материнское счастье. И все же она неспокойна — беда с современными девушками! Растут, не зная нужды и забот, их одевают в самое импортное и модное, пылинки с них сдувают. В парикмахерской (Фира работает парикмахером) она встречает таких каждый день. Говорят только о тряпках, о нарядах. И, между прочим, уже прошли огонь, воду и медные трубы! Конечно, не все, но пойди положись на Мишу! Еще подцепит его какая-нибудь вельветовая финтифлюшка и в два счета заморочит голову своими ля-ля! Нет, Фира может надеяться только на себя, на свое материнское сердце, которое плохого не подскажет И вообще… ее Миша совсем еще нюнечка.
И Фира снова увидела как наяву вечернюю сцену под деревом. Хотя все происходило в сумерках, сейчас она могла бы побожиться, что они точно целовались. А если уж целуются на улице, значит, далеко зашло.
От такой неожиданной мысли у нее сердце замерло. Конечно, рано или поздно придет день, когда ее Миша будет принадлежать не только ей. Может быть, даже больше кому-то, чем ей. Когда женятся, матерей забывают. Забывают, как мама недосыпала, недоедала, как всю душу вкладывала в ребенка, в свое чадо. И за что ей такое?
Слезы уже стоят у нее в глазах. Луна расплывается по стеклу, словно бог окатил ее водой из ведра. Фира готова расплакаться, но вдруг слышит в коридоре шаги. Она вскакивает с постели, накидывает халат и босиком спешит в прихожую,
— Почему так поздно? Где ты был? Что случилось?
Маленькая, худая, она стоит перед своим рослым широкоплечим сыном (статью он пошел в Сему), жмурится от яркого света, поправляет растрепанные волосы.
— Машина поломалась, — спокойно отвечает Миша, вешая на крючок брезентовую штормовку. В ней, в этой самой штормовке, он побывал прошлым летом в Удмуртии со своим стройотрядом. Командир, подумать только! (Еще пять лет жизни отняла эта поездка у Фиры.)
— Какая машина? — не понимает она.
— Нашего соседа Лени «Запорожец».
— А ты при чем?
— Как при чем? — удивляется Миша. — Вместе на рыбалку ездили.
— На рыбалку?! — Фира ахает: ведь мог утонуть!
— Ну да, в Струзовку. И надо же — драндулет стал посреди поля.
— Как же ты мог? Не сказать, не спросить… А если бы, не дай бог…
— Мамочка, дорогая, — перебивает Миша, — когда ты поймешь, что я уже не мальчик?
Он устало присаживается на край стула и стаскивает резиновые сапоги. Потом улыбается, вспомнив, как они с соседом толкали проклятый «Запорожец» до самого шоссе.
— Да, хорошая рыбалка была, — говорит он, — Еле домой дотащилась.
И вдруг Фирино лицо расплывается в улыбке
— Так, значит, это не ты вечером… вод дереном… Чего только маме в голову не придет!
Она смотрит на своего взрослого сына, обнимая взглядом всю его крупную фигуру. Останавливается на лице: черные курчавые волосы, высокий лоб, над левой бровью чуть заметный шрамик, крупный нос, полные губы. Она смотрит на него тем же счастливым взглядом, что и тогда, в тот день, когда впервые кормила его грудью, и, как тогда, не может им налюбоваться: «Нет, он еще пока мой, только мой!»
Вечер. Всем надо домой. Машины на улице обгоняют пешеходов, а пешеходы, кажется, спешат догнать автомобили. Скоро в каждом окне вспыхнут лампы, суета дня разгородится стенами комнат, и вместе с вечерними огоньками зажгутся на целую ночь окошки в человеческих сердцах,
В первые месяцы после похорон Марта словно потеряла себя в четырех стенах: все здесь было связано с памятью о матери, все напоминало о ней — мебель, вещи, аптечные пузырьки, хранящие запахи лекарств.
Теперь, когда уже прошло почти три года, Марта вспоминает слова матери, вычитанные ею в какой-то старой книге: «Человек умирает не тогда, когда приходит время, а тогда, когда может себе это позволить». Восемь лет болезнь не давала матери житья, и все восемь лет она упрямо и смиренно боролась со смертью. В последнее время она перестала выходить из дому, и Марта, возвращаясь с фабрики, часто видела ее стоящей у окна.
— Зачем ты встаешь? — упрекала она мать. — Что ты там такое увидела?
Мать, нехотя отрываясь от оконной рамы, со вздохом отвечала:
— Глупость моя. Больной человек привередлив.
Тогда Марта не понимала ее. Но когда она осталась одна и часами, бывало, крутилась по опустевшей квартире, не находя себе места и чувствуя, как стены все теснее сходятся вокруг, все больнее сдавливают ей грудь, — тогда она и поняла смысл маминых слов.