— Ребенок — это, конечно, хорошо, — сказал он наконец. — Но не теперь. И вообще… ведь мы с тобой не расписывались.
Марта глянула с улыбкой, еще не теряя надежды.
— Разве дело в этом? Ты ведь сам говорил, что любовь — не обязательно свидетельство о браке. Не оно создает семью.
Он прошелся по комнате от стены до стены, и Марта следила за ним глазами.
— Что с тобой? Успокойся. Может, не поздно еще что-нибудь придумать, освободиться…
Она едва не заплакала.
— От кого освободиться? От нашего ребенка? Но почему? За что?
Он попытался погладить ее по голове.
Она вдруг перестала его узнавать, словно любила и ждала одного, а пришел другой, совсем чужой.
— Ты всегда был прохожим, только прохожим…
Все еще стоя у зеркала, Марта расчесывает свои длинные рыжие волосы, потом собирает их в пучок, закручивает узлом на затылке. В кроватке спит, разбросавшись, малыш. Она укрывает его и долго смотрит в скуластое личико. Вечерний ветерок обдувает рыжий пушок на его голове.
Свет в окнах гаснет, приходит ночь — пора, когда человек прикасается к вечности. Но малыш об этом не знает. Он спит, и ему, может быть, снятся белые лошадки.
Аркадию вчера исполнилась неделя. Сегодня, значит, ему уже неделя и один день. После вечернего кормления малышам надо спать. Во всяком случае, так написано в книге для молодых родителей. Но об этом знают только его папа и мама: сам Аркашка читать еще не умеет. Не желает он спать, и все тут. Вопит так, что дом ходуном ходит.
Когда в квартире плачет ребенок, взрослые не находят себе места. Отец Аркашки крутится на кухне, курит одну сигарету за другой. «Если бы он мог хоть слово сказать, — думает молодой папаша, — было бы, наверно, легче. А так — не разберешь ничего. Завелся, как движок…»
Дедушка сидит у себя в комнате на диване, уставившись на экран телевизора. Каждый вечер, ровно в девять, пусть хоть гром и молния, он смотрит программу «Время». Но сейчас Аркашкин рев перекрывает Игоря Кириллова и Нонну Бодрову, вместе взятых. «Такое маленькое — и чтобы так орало! — злится дед. — Настоящий акселерат!»
За стеной, рядом с дедовой комнатой, расхаживает по гостиной бабушка. Аркашку, завернутого в стеганое одеяльце, она качает на руках.
— А-а-а, а-а-а! — пытается она его успокоить. Но младенец орет все громче.
За бабушкой след в след, как нитка за иголкой, ходит молодая мама. Глаза ее полны слез. Она листает на ходу толстую книгу.
— Здесь написано, что ребенку хорошо дать перед сном три-четыре капли валерьянки.
— Валерьянку дают кошке! Твой муж, слава богу, вырос у меня без всяких капель. Просто, если кормишь, надо думать, что ешь сама…
— Иди знай! — оправдывается невестка. — Кто бы мог подумать, что от одного апельсина может случиться такая беда?
И она разражается слезами.
— Ну-ну, — успокаивает смирим, — Это уже лишнее. Бог даст, все пройдет…
И она опять пытается укачать малыша:
— А-а-а, а-а-а! Не, мой маленький, не…
Аркашина мама утирает глава я снова листает книгу.
— Что он так плачет? — слышится негромкий голос. Он тих, как шелест увядшей листвы, и ни бабушка, ни невестка не обращают на него никакого внимания.
Между тем в комнате появляется молодой отец.
— Может быть, ребенок что-нибудь не то съел? — вопрошает он с видом Архимеда, только что открывшего свой знаменитый закон.
Бабушка бросает на него уничтожающий взгляд.
— Нет, — торопится объяснить Аркашкина мама, — не то съела я, а он из-за меня страдает. Но вот здесь пишут, что если ему дать укропной воды…
Если бы руки у бабушки были свободны, она бы всплеснула ими.
— Посмотри на своего мужа, и ты увидишь, что он у меня вырос без всякой укропной воды… Сию минуту выйдите отсюда оба и успокойтесь. Особенно ты — тебе еще кормить сегодня. Вы думаете, дети растут легко?
Она снова расхаживает с внуком по гостиной. И поет ему свое, а он ей — свое.
— Что он так плачет? — снова слышится тихий вопрос.
Аркашина бабушка толкает ногой дверь и входит в третью комнату, где живет ее восьмидесятилетняя мать, стало быть, прабабушка Аркаши. Она уже собиралась ложиться, но беспокойный правнук кричит слишком громко.
— Что он так плачет?
— Я знаю?.. Может быть, сглазили. А может быть, просто характер показывает.
— Кто мог сглазить? Дай-ка мне этого крикуна…
— Только не уроните.
Бабушка бережно передает старухе вопящий сверток и выходит из комнаты.
— Ну, что ты хочешь мне сказать? — спрашивает прабабка. — Или испугать меня вздумал? Смотри-ка, покраснел, как буряк. Разве можно кричать на старую женщину? Нехорошо… Знаешь что? Я тебе лучше спою песенку. Наверно, твоя бабушка и твой папа ее забыли. Вот послушай:
Для песни нужны голос и душа. Голоса у старухи уже нет, и она поет только душой. Ее выцветшие глаза обращены к старым медным подсвечникам, одиноко стоящим в углу на буфете. Субботу она давно не справляет, но раз в году, в день смерти мужа, зажигает две поминальные свечи.
Душа поет, глаза говорят: