Дома, в придачу ко всему прочему, оказалось, что он не вымыл после себя ванну; даже полотенце не развесил, чтобы дать ему просохнуть, так и бросил комом. В результате я еще должна была на сон грядущий отмывать несчастную ванну, загаженную засохшей мыльной пеной вперемешку с волосами. Это при моей брезгливости. То есть, все время сдерживая вместе с дыханием ком отвращения, натужно застрявший в горле.
- Сама виновата, - упрекала я себя. - Нечего всяких в дом впускать.
- Значит, нужно было оставить человека на пляже? - сама же и спорила с собой в ответ.
- Да если бы тебе пришлось спать на пляже, он бы через тебя переступил и не заметил.
- Я не могу переступить через человека.
- Тогда терпи. Тогда еще не то придется терпеть.
- Неужели на милосердие обязательно отвечать хамством?
- А неизвестно, нужно была ему твое милосердие или нет.
- Как же не нужно, неужели на пляже спать приятнее?
- Ты не можешь решать за другого человека, что ему приятней: спать на пляже или быть мишенью для твоего раздражения.
- Но ведь он выбрал последнее.
- Он предпочел пляжу теплый дом. И только.
- Человек не может, не имеет права только брать. Он обязан давать тоже.
- То есть, за теплоту твоего дома он обязан платить теплотой своей души?
- Тепло любого дома иссякнет, если в этом доме повыбивать окна. И вдобавок сломать печь. Нельзя брать, не возмещая.
- Просто тебе гораздо легче дать, чем взять. Ты не можешь требовать от людей того же.
- Ошибаешься. Могу. Если они люди, конечно.
- Он человек.
- Он ничтожество.
- Просто он тебе противен.
- Почему люди такие? Почему, если ты даешь человеку приют, он непременно должен загадить тебе ванну? Ну почему?
- Может, не все такие?
- А ты когда-нибудь встречала других?
- Ты слишком озлоблена.
- Еще бы...
- Каждый отвечает за себя. Качества других людей - не твоя забота.
- Они живут вокруг. И отравляют жизнь мне.
- Ты слишком озлоблена...
- Да, пожалуй, я слишком озлоблена... Слишком... Слишком...
На следующий день я ненавидела московского музыканта всеми фибрами. Каждое его слово вызывало во мне прилив ненависти. Каждый вздох - волну тошноты. Я не могла спокойно смотреть на довольное торчание его усов, не могла выносить невинное мигание голубеньких глазок.
Ночью, конечно все произошло. Это после всех моих внутренних диалогов с самой собой. Почему? Зачем? Как могла? На что надеялась? Ни одного ответа. Не понимаю. Не знаю ничего. Я мерзкая развратная баба. Может, просто нелегко оказалось отвязаться? Выходит, я, ко всему прочему, еще из тех, кого называют безотказными. О Господи, час от часу не легче...
Во всяком случае, произошло. Что-то окончательно сломалось во мне. Когда Алекс стал, вздыхая, жаловаться, как хреново ему без женского тепла, я сдалась. Опять-таки по доброте по бабской, которая и ему, и мне вылезла боком. Я надолго запомню ту мерзкую, самую скверную в моей жизни ночь.
"В этих делах я профессионал". Он не соврал, он и правда был профессионал: и по тому, как чуял нужные точки, и по тому, как эти точки обрабатывал. Но он и от меня требовал того же. А в моем воспаленном мозгу, едва только моей руке стоило прикоснуться к телу окаянного партнера, немедленно всплывала загаженная ванна, а в горле, соответственно, ком отвращения.
В результате я разрыдалась в самый интересный момент, окончательно возненавидела московского гостя на всю оставшуюся жизнь, затем оставила его в своей кровати, а сама закрылась все в той же ванной, где и проплакала чуть ли не до утра. Опять же, ни кара ни гуа!
Утром мой квартирант был в полном порядке. Он мурлыкал, как довольный кот, поедая овсянку с черносливом и орехами. А после завтрака потребовал, чтобы я ехала показывать ему город. Мигание глаз выражало, что чувствует себя человек, как нельзя лучше. На мои же чувства, зареванную физиономию и мрачное настроение ему было явно и откровенно наплевать.
На Твин-Пикс чаще всего плавают туманы, но Алексу, по его утверждению, со вчерашней встречи со мной везло противоестественно: воздух был прозрачен, в щедром солнечном свете улицы просматривались от залива до залива. Видны были даже автомобили, сновавшие вверх-вниз по Маркету, правда, с высоты они казались величиной с муравьев. Они и двигались очень похоже на муравьиные цепочки: к скрытой для наблюдателя, зато им самим хорошо известной цели.
Вот тут-то, критически глядя на Сан-Франциско с высоты близнецового пика, Алекс ни с того ни с сего небрежно объявил: - Я думаю, нам с тобой вполне есть смысл жениться.
На это я с места в карьер заорала: - Через мой труп я с тобой женюсь.
Мне как будто дали метелкой по голове, чем оглушили, но одновременно и хорошенько завели. На нас опять-таки оглядывались туристы, но меня понесло.
