Тем временем две маленькие девочки, одна беленькая, большеглазая, вторая потемнее и поживее, сходились лицом к лицу, принюхиваясь, наподобие собачек. Та, которая потемнее, внучка партайгеноссе, приятно улыбаясь, лезла обниматься. Беленькая же, наоборот, сначала держалась напряженно, но в какой-то момент поддавалась чарам объятия. Расслабившись, бедняжка теряла, вернее, отбрасывала за ненужностью, способность к сопротивлению. Тогда приятно улыбавшаяся девочка, едва дождавшись этого момента, все с той же милой улыбочкой одним толчком швыряла подружку на землю.
Эту сцену я уже знала наизусть, потому что она проигрывалась из встречи в встречу. Из раза в раз я мысленно подсказывала беленькой не поддаваться. Вот и сейчас думала: "Не давай ей толкнуть себя", "Держись, не поддавайся", "Ну, миленькая, не дай ей опять себя подмять" и так далее. Но спектакль доигрался по тому же сценарию.
Как всегда грохнувшись, беленькая малышка заревела. В этом реве звучала обида опять, в который раз! - обманутого доверия.
Может, это и глупо, но мне казалось, миролюбивая поддавалась агрессивной, заранее понимая, что та может толкнуть, то есть, зная наверняка, что толкнет, но с непонятной надеждой на то, что вдруг не толкнет, вдруг ее отношение изменится, вдруг она уже стала лучше...
Это была древняя, как библия, заранее обреченная на провал попытка победить зло добром... Впрочем, знаю, я склонна к преувеличениям.
Бабушки обычно не вмешивались.
Я тем более раньше не встревала. Но сегодня, то ли нервы были на взводе, то ли терпение лопнуло, только я встала и громко сказала: - Знаете, кто растет у вас?
Обе женщины, как по команде, повернулись ко мне.
Обратившись к партайгеноссе, я почувствовала знакомую легкость в голове, спутницу хорошего гадания, и немедленно увидела мадам как бы за стеклом. Всмотревшись, я поняла: это стекло отделяло гостиничного администратора. Вот, значит, кем там была партайгеноссе! Что и говори, лицо крайне людям необходимое. Я видела её, восседавшую с пустым и надменным взглядом по ту сторону застеклённого барьера. К ней обращались, ее умоляли, ей угрожали, перед ней плакали, ей льстили, ее пытались задобрить... Все было тщетно. Администраторша не поворачивала на просителей головы. В лучшем случае, так и не подняв на стекло глаз, безучастно цедила: - Местов нет.
- Вы в гостинице работали? - спросила я.
- А вы откуда знаете? Что-то я вас не припоминаю...
- Вы же никого в упор не видели...
- Кого надо, видела! - Она засмеялась неприятным резким смехом, сверкнув золотыми зубами.
Вторая бабушка отвернулась: чувствовалось, ей неприятен этот смех, да и все случившееся.
- Так кто же у меня растет? - не без кокетства переспросила бывшая администраторша, явно ожидая похвалы.
Я отчеканила: - Некрасивая подлая змея!
Спутница администраторши взглянула на меня с изумлением, обе дамы пораскрывали рты от неожиданности.
- Лучше бы она вообще никогда не выросла! - с большим воодушевлением закончила я.
Обе малышки, посмотрев на меня с недоумением, одинаково распустили рты. Дружно зарыдав, девчушки мгновенно стали похожими друг на друга.
Бывшая администраторша, недолго думая, громко пожелала мне: - Чтоб ты сама сдохла, сука!
После этого она взяла за руку своего ревевшего зверя и удалилась.
Ее спутница укоризненно сказала: - Да что вы, разве можно так... Все-таки, ребенок...
- Ребенок? Это исчадие ада!
- Могу согласиться с вами в том, что воспитание безусловно не блестящее... - осторожно начала моя собеседница, но я горячо перебила ее:
- Моя бы воля, я бы запрещала таким родителям производить себе подобных.
Она только усмехнулась, и я с жаром воскликнула:
- Что вырастет из этой маленькой гадины!
- Большая гадина, конечно... - вздохнула женщина в ответ. - Но тем не менее, так нельзя.
- А как? - мрачно поинтересовалась я.
- Если б знать... - Моя собеседница горько усмехнулась: - Я хотела бы свою переделать, хоть немного, но нет... В этом возрасте уже характер. Вот, глядите, демонстрирую назидательный диалог...
Бабушка по-взрослому обернулась ко все еще всхлипывавшей внучке и посоветовала:
- А в другой раз ты ее раньше толкни!
- Она упадет, - поделилась своими соображениями малышка.
- Так ей и надо.
- Ей будет больно.
- И пусть ей будет больно. Она заслужила боль.
- Я не хочу сделать больно.
- Но ведь она делает тебе больно.
- Я не могу сделать больно.
- Тогда кто-нибудь всегда будет делать больно тебе.
- Мне не очень больно.
- А, может, ты боишься?
Малышка молча сопела, но все-таки, вполне решительно, ответила: - Нет. Я не хочу делать больно.
Женщина внушительно посмотрела на меня: - Видали? А вы говорите, воспитание... - хотя о воспитании вспомнила именно она сама.
Я молчала. Я чувствовала себя, будто меня сзади по голове треснули.
- Ну, милая моя, с волками жить, по-волчьи выть, - в заключение объявила состарившаяся в Совдепии Настасья Филипповна.
Бедная девочка в третий раз заревела во весь голос и прорыдала вывод: - Я не хочу жить с волками!
