Галка жила рядом, на одной с нами лестничной площадке. Её семья жила в единственной, правда, большой и светлой комнате с балконом на улицу. Одной из четырёх стен комната Рабиновичей прилегала к нашей спальне. И, когда в зимние холодные дни Рабиновичи топили свою печь, мы, дети, любили сидеть на сундуке в нашей спальне, где было тепло и уютно от их печки. Мы болтали, смеялись, играли в доктора и в дочки-матери, как и сотни других детей нашего возраста. Мне было лет девять-десять, Наташе и Тане (Галкиной сестричке) – четыре-пять, а Гале – лет семь-восемь. С возрастом, став старше, мы перешли на настольные игры. Телевизоров тогда ещё не было, и мы, дети, умели развлекать себя общими усилиями нашего маленького коллектива. Бежали наши детские годы, и время, вложенное в общение друг с другом, было для всех нас по-своему незабываемым.
Тётя Шура, Галина-Танина мама, была девушкой из украинского села. Немцы схватили её прямо на улице родного села в первый же год войны и отправили на работу в Германию, не дав возможности попрощаться с близкими. Ей повезло: миловидную Шуру взяли на работу прислугой в какую-то семью, где она должна была следить за домом и ухаживать за маленькими детьми. Её нормально кормили и прилично одевали, так как Шура жила и всегда находилась в доме при детях. Она быстро вошла во вкус европейской моды, донашивая надоевшие хозяйке почти новые платья, блузки, юбки и даже шляпки и обувь. Ужасы подневольного тяжёлого быта её как-то обошли, а хорошее обхождение даже в какой-то степени избаловало настолько, что Шура сумела присобрать себе чемоданчик-другой, с которыми она и вернулась позже из Германии.
Дядя Яша Рабинович, воевавший в рядах Советской армии и добравшийся до Германии, где-то там встретил Шуру, влюбился, и там же, в Германии, они поженились. По возвращении в Одессу он привёз молодую жену в дом матери, Розалии Григорьевны. Нравилась Шура матери, или не нравилась, они уже были женаты, и вскоре одна за другой родились их девочки, Галя и Таня. Вся семья, то есть трое взрослых и двое детей, жили в одной комнате коммунальной квартиры № 10, записанной на Яшину маму Розалию Григорьевну. Старенькая, но физически крепкая, Розалия Григорьевна никак не могла примириться с тем, что её Яшенька не женился, как положено, на хорошей еврейской девушке.
Поэтому ссор в доме было очень много. Розалия Григорьевна грызла Шуру, Шура съедала Розалию Григорьевну. Между огнями перепалок бегали дети, и уставший от постоянных семейных войн Яша в результате сбежал из семьи, как говорили соседи, к другой женщине, оставив и семью, и свою маму. Вот так они и жили. Всё в той же комнате и в том же составе. Но без Яши.
Шура и Розалия Григорьевна, будучи очень разными по сути, никак не могли ужиться. Полный молодой силы голос Шуры был пронзительно крикливым, а вопли на идиш несчастной, никак не слабеющей старухи, оставленной единственным сыном в чуждой нееврейской среде, звучали как клич о спасении, полный отчаяния и безнадёги.
Время шло. Девочки, Галя и Таня, подрастали, и постепенно куда-то исчезала их детская наивная весёлость, поскольку росли они в обстановке постоянных конфликтов. Перед их глазами исчезало (если когда-либо было) уважение взрослых между собой, уважительное отношение молодых к пожилому и, наконец, уважение (а заодно и любовь) между детьми и родителями. Полная разобщённость семьи по внутренним параметрам усугубилась материальными трудностями и постепенно возникшим больным соперничеством между детьми. Кому больше даёт папа, иногда появляющийся в доме? А кому больше даёт мама, где-то работающая и что-то приносящая в дом? И что вообще делает в доме полоумная, никому ненужная бабка с её «жидовским» акцентом и потухшим взглядом? Нервы у всех были на пределе, страсти раскалены. А тут ещё случилось нечто неординарное.
Однажды в парадной, на площадке между нашими квартирами появился мужчина деревенского вида, бедно одетый, седой и несчастный. С ним с трудом поднялась на второй этаж худенькая девочка лет пятнадцати, держась на костылях. Было видно, что они измождены от усталости и от своей немногочисленной поклажи. Девочка была одета в простое, болтающееся на ней светлое платьице и старые туфли без шнурков. Опираясь на костыли, девочка прислонилась к стене за дополнительной поддержкой. Её отец позвонил в квартиру Рабиновичей раз, другой. Дверь открыла Шура. Открыла и остолбенела: перед ней стоял её первый муж, за которого она вышла замуж ещё до войны. А девочка была её дочерью, родившейся незадолго до того, как Шуру немцы угнали в Германию. Полюбив Яшу, Шура не стала искать свою семью после войны и скрыла от всех, что у неё есть дочь, которая родилась с больными недоразвитыми ножками. Шура сменила фамилию на Рабинович и была уверена, что её деревенский муж никогда не сможет её найти. А он всё-таки её нашёл! Правда, через полтора десятка лет.
Шура испугалась, зашикала и зашипела на него:
– Уходи! Тебе нечего здесь делать!
