Наш балкон, выходящий на перекрёсток пяти улиц, был завален обломками аналогичного балкона этажом выше, разбитого больше 10-ти лет назад во время войны. По обе стороны балконных дверей родители разместили два важных, традиционных в те времена, портрета. С одной стороны – строгий Ленин, без малейшей улыбки на официально выглядевшем лице. А с другой – Сталин с не менее официально висящими чёрными усами. Под их пристальным неусыпным оком потекли наши долгие, затейливые будни через детство к юности по бугристой дороге к светлому будущему, обещанному нашими вождями советскому народу.
Бегать по улицам, ходить по друзьям мне было некогда, так как училась я в двух школах: общеобразовательной и музыкальной. Это означало, что я всегда была очень занята. Кроме того, что каждый день после школы надо было выполнять обычные домашние задания, надо было пять раз в неделю посещать уроки в музыкальной школе. Из них два урока по игре на фортепиано, и по одному уроку сольфеджио, музыкальной литературе и хору. Каждый день, как минимум час, я должна была играть дома на пианино, готовясь к очередным академическим концертам, за которые ставились оценки, и выполнять задания по всем музыкально-теоретическим предметам.
Лишь однажды я была в кино с Людой Мосиной, девочкой из моего класса и несколько раз была дома у Вали Фридман, визит к которой произвёл на меня весьма странное тяжёлое впечатление.
Валя была серьёзной малоулыбчивой девочкой. Глядя на неё, мне всегда хотелось сказать ей что-нибудь хорошее. Мне казалось, что ей это было очень нужно. Училась она хорошо, никогда никого не обижала, была приветливой, но непонятно закрытой.
Не знаю почему, выбрав именно меня из всех одноклассниц, Валя однажды пригласила меня к себе домой. После школы мы обе зашли ко мне домой спросить маминого разрешения (обычно Мама координировала моё время). Вообще, без такого разрешения я никуда и никогда не уходила.
Валя жила недалеко, на Матросском Спуске, ведущем на знаменитую Пересыпь. Спуск этот был довольно крутым и, войдя в дом вроде бы в подвальный вход, мы очутились в Валиной квартире, находящейся на втором этаже. Это было интересно. Не помню, были ли у Вали друзья в нашем классе, но как казалось, она была очень обособленной от других детей. Когда-то они жили в центре Одессы, недавно перебрались в этот заброшенный переулок, и тогда-то Валя пришла к нам в школу.
Нас приветливо встретила бабушка Вали, такая же смугленькая, как и внучка, с такими же тёмными глазами и седеющими кудряшками. Я всегда была светленькая, с прямыми простыми косичками, и тайно завидовала всем кудрявым девочкам. У Вали была копна каштановых, пушистых, колечками кудрявых волос на зависть всем простоволосым девочкам, таким как я.
Жили Фридманы в небольшой однокомнатной квартире с очень маленькой прихожей, завешанной тяжёлой занавеской вместо двери. Такая же занавеска закрывала и единственное в комнате окно. Конечно же, это была коммунальная квартира с забитыми чем-то коридорами, кухней и общим туалетом за тридевять земель, с миллионом выключателей, лампочек и звонков.
Казалось очень странным, что среди белого дня они жили при электрическом свете, но, когда я украдкой заглянула за занавеску на окне, я увидела мусорную свалку разбитого, очевидно в годы войны, дома. Стены со следами пулемётных очередей всё ещё стояли, но весь безглазый скелет дома выглядел страшно. К такому пейзажу из единственного окна маленького грустного жилища привыкнуть было невозможно. Наверное, поэтому окно и было занавешено.
Мы с Валей рассматривали её книжки с картинками и вместе сели за уроки. Пришла с работы Валина мама, тоже смугленькая, темноглазая, с копной каштановых ассирийских кудрей колечками. Она чем-то была взволнована и тревожно шепталась о чём-то с бабушкой за занавеской в прихожей. Всё было окрашено в нерадостные и непонятные тона. Какая-то беда была у них в доме. Никто, разумеется, не посвящал меня в происходящее. Скорее, видя их лица, слыша тревожный шёпот, глядя на притухшую Валю, я почувствовала присутствие этой беды.
Я приходила к Вале ещё несколько раз, и она мне как-то сказала, что её дедушка и папа были арестованы. Что-то случилось у них на работе. А дедушка был очень болен, и что мама и бабушка очень за них переживают. Валя слышала, как мама плачет по ночам. Я тогда ещё не понимала, что впервые вступила в еврейский дом, в котором была беда, где страдали люди и их невинные дети. Что у них, оказывается, особое положение, и что-то очень необычное таилось в их судьбах.
Мне было абсолютно непонятно, как можно быть арестованным в нашей стране, залитой счастьем и солнцем, как мне казалось. Я спрашивала Маму, но она не смогла мне это объяснить. Многое о своей стране не знали и не понимали даже взрослые.
Моё ничем не омрачённое сознание благополучно живущего ребёнка пока не впускало в себя тяжелые, мрачные, как занавески в Валином жилище, факты жизни. Я с удивлением, с широко открытыми глазами, смотрела на мир, многого не понимая.
