Не заметив, как и когда, в Одессе родился свой разговорный язык, своеобразие которого естественно вплавилось в гортань каждого коренного одессита то ли еврейским произношением, то ли конструкцией речи. «Евреи! Евреи! Кругом одни евреи», – как пелось и плясалось на каждой вечеринке и торжестве.
До третьей волны эмиграции город был насквозь пропитан этим колоритом. Даже неевреи понимали идиш и говорили на нём. С незапамятных времён песенный еврейский музыкальный фольклор, бытовавший в каждом уголке улиц, кафе, в ресторанах и ресторанчиках, как и в повседневной музыкальности каждого двора, парадной и окна, просто понимался как родной. «
А сколько Одесса дала еврейских талантов! Среди них И. Бабель, Л. Утёсов, К. Чуковский, Ильф и Петров, М. Жванецкий и многие-многие другие. В моё время – вся консерватория. Придёт время, и вы прочтёте главу «Плеяда золотых», как продолжающая мою мысль череда талантливых евреев.
Историю, как мы знаем, тоже делают люди, именами которых названы улицы и переулки, площади и проспекты. Тысячи маленьких людей, жизненные корни которых уходят вглубь столетий, немыслимы без неповторимой истории города, воспетой многими влюблёнными в Одессу сердцами.
Своеобразное осознание себя в Одессе пришло к нам с годами. А пока мы начинали свою повседневную жизнь в новых условиях, при новых обстоятельствах. Наш дом был возведён в 18-каком-то году. С него началась улица имени немецкого коммуниста Франца Меринга.
Каждая квартира нашего дома при постройке была рассчитана на одну семью. В ней было пять смежных комнат, кухня, туалет, ванная, малюсенькая комнатка для прислуги, примыкающая к кухне и очень длинный коридор вдоль всех жилых комнат. После революции 1917 года, когда остро стоял жилищный вопрос в стране, в квартиры дома плотно заселили по семье в каждую комнату. Чтобы ещё больше увеличить количество комнат, большие комнаты делили на две простой, без всякой звукоизоляции, фанерной стенкой. Таким образом в коридорах появились дополнительные двери, многочисленные электрические счётчики, индивидуальные выключатели, лампочки, входные звонки, отдельные для каждой семьи и в местах общего пользования. Это тоже часть колорита одесских будней, с которой нам предстояло уживаться.
Нашей семье повезло тем, что наши комнаты были угловыми и сделать дверь в каждую из них, очевидно, не смогли. Таким образом, в нашем распоряжении оказались три комнаты. В первой, входной, комнате была фанерная тоненькая стенка с Еленой Абрамовной Вайсберг. Каждый шёпот на её половине был легко слышен у нас. И наоборот. Однажды Мама спросила меня:
– В котором часу у тебя завтра экзамен?
– В 10 утра, – ответила я.
Вдруг раздался голос Елены Абрамовны, которая просто недослышала детали нашего разговора:
– Что вы, что вы, уже час ночи!
Чуть-чуть приподняв голос, можно было всегда узнать друг у друга который час, какое сегодня число или день и можно ли одолжить стаканчик сахара.
Поперёк первой комнаты родители поставили наш старенький буфет, на задней стенке которого разместилась вешалка для верхней одежды и полка для обуви под ней на полу. Под мудрым Папиным руководством мы сцарапали стеклом тонкий верхний деревянный слой, после чего Папа покрыл его свежим лаком. Получилось совсем неплохо.
Рядом в углу стояла каменная стационарная печь, покрытая чугунной плитой. Она была предназначена для обогрева всех трёх наших комнат зимой, для чего каждую осень Папа организовывал завоз кучи угля. Его сбрасывали у ворот дома, и мы всей семьёй таскали вёдрами уголь в сарай под домом. Этот сарай, то есть глубоко подвальное помещение без окон, без освещения, казался мне местом страшного мистического ужаса. Там был полнейший мрак и тишина, как в склепе. Туда надо было ходить с хорошим подвесным фонарём, но только с кем-нибудь из взрослых. Зимой, если хочешь в доме тепла, в этот страх надо было время от времени спускаться, как в преисподнюю, чтобы принести в дом ведро-другое угля. Все жильцы дома отапливались подобным же образом, имея свои такие же чёрные сараи, запертые на огромные чёрные замки.
При обмене квартиры нам достался в наследство огромный, громоздкий, резной работы буфет с тяжеленным гранитным прилавком, стоящий во второй, средней комнате. Жильцы, уехавшие в Баку, не смогли забрать его с собой, и мы должны были согласиться на его постоянное непобедимое присутствие в нашем доме. Он был гордо красив музейным изяществом на фоне нашей скромненькой мебели и полон загадок для нас, детей.
