– Ну да. Потом говорю: к этой юбке нужна новая кофточка. Моя растянутая футболка к ней не подходит. Он кивнул, снова ушел, а когда вернулся, принес мне очаровательную блузку. А я заметила: едва парень уходит, как мне будто бы легче становится. Уйти не получается, зато руки и ноги более-менее слушаются. Поэтому, когда темноволосый вернулся, я его за пояском послала, потом за туфельками, за браслетом, за сережками, за расческой, за заколкой для волос. Вижу: бегать туда-сюда ему надоело. Он и морщился, и глаза закатывал, и брови хмурил, а все равно приносил все, что я просила. Удивительное дело, правда? Другой бы на его месте давно на меня рукой махнул, а этот все: пойдем танцевать, да пойдем танцевать… Потом, когда я во все его подарки нарядилась, говорю: надо бы мне умыться. Фигурой-то я красавица, а лицо у меня потное, и макияжа никакого нет. Парень говорит: за мельницей речка течет, в ней и умойся.
– А вы?
– Я не согласилась. Как, говорю, в ней умываться, если она грязная и заиленная? После такого умывания кожа коростой покроется. Тут, говорю, где-то родник был, из него мне воду принеси. Он чертыхнулся и спрашивает: в чем же я тебе ее принесу? У меня, мол, ни ковшика нет, ни ведра. Я тогда вытащила из пакета сито – я его нарочно в универмаге для Риты купила, что бы ей было чем муку для пирога просеивать. И парень его взял. Взял, представляете? На полном серьезе! Наверное, не увидел, что в нем дырки, и воду в нем носить невозможно. В общем, длинноволосый ушел, а я стоять осталась. Поверите ли, до рассвета стояла, с места сдвинуться не могла. Как петух пропел, только тогда меня и отпустило.
– А дальше?
– Дальше я пошла домой. В новых красивых шмотках и с пакетом муки. Когда Рита с Люсей меня увидели, столько ахов и охов было! Стали они меня спрашивать, где я такую одежду взяла. Я все рассказала, как было. Люся после этого тоже захотела на мельницу сходить. Я ее весь день отговаривала. Тот парень хоть и щедрый был, однако мне совсем не понравился. Неспроста он так настойчиво звал меня танцевать. Наверное, собирался сделать какую-нибудь гадость.
– О, не сомневайтесь, – грустно усмехнулся Иванов, выключив диктофон. – Вы, Марина Сергеевна, очень везучий человек. Если бы вы не заставили того юношу носить вам каждый элемент гардероба по отдельности, а потом не придумали трюк с решетом, лежали бы сейчас в морге вместо сводной сестры. Оторвали бы вам голову, а тело в окно высунули.
– Да вы что? – удивилась я. – Почему?
– Людмила, видать, была не столь сообразительна, как вы, – будто не услышав мой вопрос, продолжал мужчина. – Наверное, она изначально предоставила ему весь список обновок, и он принес ей все разом.
– Вы думаете, Люсю убил тот темноволосый парень?
– Думаю, да. Однако вряд ли смогу это доказать.
– Но зачем ему это надо? Ни я, ни Люся ничего ему не сделали!
– Как сказать, – усмехнулся Иванов, поднимаясь на ноги. – Черти, знаете ли, очень не любят, когда кто-то подглядывает за их плясками. Однако случайных людей на свои праздники приглашают с удовольствием. Правда, танцы с этими существами обычно до добра не доводят.
– Простите, – еще больше удивилась я. – Вы сказали, черти?..
– Не обращайте внимание, – мужчина улыбнулся и махнул рукой. – Спасибо за сотрудничество, Марина Сергеевна. Ваша помощь следствию очень пригодится. Примите на прощание совет: на старую мельницу больше не ходите. Особенно ночью. Особенно, если увидите огни и услышите музыку. Всего доброго, Марина Сергеевна. Будьте здоровы.
Дедушка умер во сне. Накануне вечером он выпил чашку крепкого чая и попросил бабушку поменять ему постельное белье. А на рассвете его сердце остановилось. Врач сказал, что это случилось примерно в пять часов тридцать минут.
На похоронах бабушка не плакала. Она привыкла все контролировать, а потому тщательно следила, чтобы землекопы не бросали в могилу слишком большие куски грунта, чтобы крест стоял ровно, венки и корзинки с искусственными цветами не унесло ветром, а родственники непременно помянули усопшего копченой колбасой.
Когда же настала пора уезжать с кладбища, она вдруг села на землю возле могилы и сидела там до тех пор, пока мы с Лилькой не уговорили ее подняться на ноги.
Трогать дедушкины вещи бабуля запретила. Зато сама взяла в привычку проводить долгие часы в его любимом кресле, глядя прямо перед собой пустыми глазами.
Бабушке было семьдесят пять лет. Веселая и суетливая, она всегда выглядела моложе своего возраста, но после смерти мужа годы, наконец, ее догнали. За считанные недели плечи ее ссутулились, походка стала шаркающей, в волосах прибавилось седины.
Несмотря на невозмутимый бабулин вид, мы с сестрой всерьез опасались, что она вот-вот последует за дедом.
– Тоска ее съедает, Юлька, – говорила мне Лиля. – Шутка ли – прожить вместе полвека, а потом вдруг остаться одной.