Кайдел, стоявшая рядом с Рей, легонько толкнула ее в плечо, вынуждая посмотреть на себя и отвлечься от пламенной речи офицера. Рей с трудом перевела на нее взгляд, словно завороженная мерным голосом рыжего тюремщика. Он проговаривал каждое слово с тщательностью радиодиктора, словно даже расстояние вдохов между фразами дополнительно взвешивая в мозгу. Это… околдовывало. Вводило в транс. И было в нем что-то жуткое, жесткое, пугавшее даже на расстоянии. Он мало напоминал прежнего начальника лагеря, обрюзгшего и ленивого унтер-офицера Келера, предпочитавшего отсиживаться в административном блоке, подальше от зловония лагеря и холодных горных ветров. Единственное, что интересовало Келера – молоденькие испанские заключенные, часто исчезавшие после того, как немец обращал внимание на их скромные персоны и яркую, южную красоту.
Кайдел выглядела встревоженной. Она слегка наклонилась к Рей и прошептала:
- Не нравится мне этот тип… Говорила же я, что не надо тянуть…
Рей хотела что-то ответить, но осеклась. Оберст-лейтенант Хакс резко замолчал и сейчас его холодные глаза были направлены прямо на Кайдел. Удивительно, каким слухом он обладал, если способен был услышать короткую реплику сказанную совсем тихо с весьма приличного расстояния. И, конечно, Рей даже через маску Монстра ощутила его взгляд, брошенный в ее сторону.
- Вы, - приказал Хакс, обращаясь к Кайдел. Двое охранников быстро растолкали толпу заключенных и за руки выволокли американку вперед и швырнули к идеально вычищенным сапогам офицера. Кайдел зарычала, как взбешенная дворовая кошка, стряхнула их руки и выпрямилась. «Лучше умереть героиней, чем пленницей» - эхом услышала в своей голове голос подруги Рей. Она уже готова была броситься на защиту Кайдел и умолять пощадить девушку за безрассудство, а заодно попытаться удержать от совершения новых фатальных ошибок.
- Вы плохо понимаете по-французски? – осведомился Хакс, буравя арестантку взглядом.
- Я отлично говорю по-французски, - гордо вздернув голову заявила она. В воздухе стояла такая тишина, что можно было слышать собственное дыхание и ветер, гуляющий по открытой поверхности. Каждый заключенный боялся даже шелохнуться лишний раз, лишь бы не привлекать к себе внимания нового управляющего.
- Вероятно, вам не знакомо слово «дисциплина»? – продолжал офицер. Рей захотелось выбежать вперед и утащить подругу обратно в толпу и долго хлестать по щекам, чтобы выбить из нее лишнюю спесь, да хоть на худой конец крикнуть ей образумиться… Но губы Рей стали ватными, язык окаменел, казалось, что она сама разучилась разговаривать и забыла все известные ей слова. Нужно что-то делать… нужно вырвать глупышку Ко из лап зверя… она что, не понимает, какая опасность исходит от этого человека? Зачем она снова и снова играет с огнем?
- Знакомо, - упорствовала зачем-то Кайдел и даже позволила себе улыбнуться своими чудесными ровными зубами, к несчастью, уменьшившимися в количестве из-за гнева Фазмы. Впрочем, все обаяние ее улыбки все равно не изменило бы ее участи и не растопило бы ледяного сердца монстра перед ней. Ведь все они – монстры.
- Тогда я настоятельно рекомендую вам отправиться в карцер и поразмыслить об этом, - презрительно сказал Хакс, - вам отведена большая честь стать его первой посетительницей после реорганизации.
Реорганизация… Даже по-французски это слово звучало очень по-нацистки. Они слишком любили порядок, слишком любили все… улучшать? Модернизировать?
Рей провалилась в какую-то пропасть, словно это ее ждало заключение в глухой, темной яме, вероятно, теперь куда более жуткой, чем та крысиная нора в Париже, где ее держали в застенках; в глазах потемнело и она еле сохранила равновесие. Словно в замедленной съемке видела, как серая роба Кайдел сливается с коричневыми рубашками охраны в единое цветастое пятно и исчезает. Рыжий офицер продолжал говорить, наслаждаясь царящей на плацдарме вымученной, натянутой тишиной, но Рей уже не пыталась его слушать. Она мучительно думала – увидит ли теперь подругу живой… или? Или есть маленький шанс попросить Монстра о помощи, хотя ей совершенно не хотелось с ним больше разговаривать и в груди по-прежнему саднило от воспоминания о содержимом братской могилы, о лицах тех женщин, о последних брошенных ему словах…
И сквозь эту мутную пелену и морок собственных невеселых мыслей до нее донесся голос Хакса:
- Meine Ehre heisst Treue.
Марке, весна 1959 г.
