Судьба полностью

А потом она пришла на свидание в тюрьму. Это было неожиданно. Она сказала, что, когда услышала про мой арест, очень разволновалась, поэтому и пришла. В течение всего нашего свидания она прятала под одеждой сложенную газету. Чонсук принесла ее, чтобы показать мне. В спортивной газете на первой полосе красовалась статья о победе родного университета Кёнхи в национальном университетском первенстве по бейсболу. В то время бейсбол был на пике популярности среди молодежи. Так как тогда я учился в университете, где бейсбол считался визитной карточкой, то, конечно, тоже очень интересовался этим видом спорта. Во время «Дня юрфака», на котором мы познакомились с Чонсук, я выступал капитаном команды от нашего курса и мы даже выиграли бейсбольный матч в факультетском соревновании. Чонсук запомнила это и принесла новости, которые могли меня обрадовать. Как бы я ни любил бейсбол, разве мог я интересоваться им, сидя под арестом в следственном изоляторе? Однако то, что Чонсук пришла в голову такая мысль, показалось мне очень милым. Когда я позже подумал об этом, сидя в тюремной камере, то невольно улыбнулся.

Мы познакомились на фестивале юридического колледжа «День юрфака», приуроченном к ежегодному Дню закона, который проходит в начале мая. Я был третьекурсником, а Чонсук только что поступила на первый курс. Это была наша первая встреча, но время на фестивале мы провели очень весело. Между нами возникла взаимная симпатия.

Еще больше мы сблизились с будущей женой уже после моего освобождения. Однако вскоре после того, как меня выпустили, я был вынужден поступить на военную службу. На этот раз Чонсук стала приезжать ко мне на свидания в армию. После демобилизации, когда я готовился к государственным экзаменам для получения должности госслужащего, она тоже приезжала на встречи ко мне. Только уже туда, где я занимался самообразованием.

Как-то Чонсук сказала, что ее история любви со мной – это история свиданий. А я ответил, что мне стоило поступить в университет Кёнхи только для того, чтобы встретить ее. Я говорил это искренне.

Жизнь под арестом в сеульском следственном изоляторе была довольно сносной. В целом у меня все было нормально. Изначально политические преступники находились в черном списке неприкасаемых, поэтому их должны были содержать в одиночных камерах. Но так как тогда политических преступников было больше, чем камер, то нас содержали с обычными правонарушителями. В каждой камере было примерно по восемь человек. Кто-то говорил, что ему нравились одиночные камеры, но мне по душе была общая, где я находился с обычными правонарушителями. Это было познание мира, познание жизни.

В соседней камере тогда содержался адвокат Хан Сынхон. Его тогда арестовали по обвинению в нарушении антикоммунистического закона в связи с тем, что он написал в журнале статью под названием «Одна надгробная речь». Как только меня посадили в соседнюю камеру, он передал мне с помощью надзирателя майку и трусы. Так как я был вообще не подготовлен к заключению, это мне очень помогло. Он предполагал, что у меня ничего с собой нет, поэтому и позаботился обо мне.

Потом, когда он снова стал работать адвокатом по правам человека, мы встретились на одной защите. Когда адвокаты Но Мухён и Ли Сансу были арестованы по делу Daewoo Shipbuilding, он был одним из группы адвокатов. И в разговоре он вспомнил времена, когда мы сидели в сеульском следственном изоляторе. Кроме адвоката Хана в следственном изоляторе тогда находилось много выдающихся представителей оппозиции: пастор Пак Хёнгю, пастор Ким Гвансик, поэт Ким Чиха. Были и журналисты из Комитета по борьбе за защиту свободной прессы газеты «Тона», которые были уволены за участие в протестном движении. Примерно три недели спустя после моего заключения, в конце апреля, был введен в действие Указ № 9 «О чрезвычайных мерах» и обвиненные в нарушении этого указа преступники заполнили камеры изолятора. Я рад был познакомиться со многими из них и услышать новости с воли. Я мог перекинуться с ними парой фраз во время ожидания до или после свидания, когда кто-то приходил ко мне увидеться.