— Это я тебя, Федор, погубил, — скорбным и виноватым голосом сказал Алмазов. — Если можешь, прости… Я не хотел этого… Но теперь ты для меня дороже родного брата. Если будем живы, я искуплю перед тобой свою вину. Моя настоящая фамилия Гудзинский. Запомни. У меня отец поляк, мать русская. Поженились они тоже в ссылке.
Потом Трошка и Федор поцеловались и оба расплакались…
Спустя два дня после неприятного разговора Майи с Марией к прачкам в хибару пришла нарядная женщина.
— Я из дома Общественного собрания, — сказала она. — Через три дня у нас масленица. Один купец принимает на праздник много гостей. Будет большой банкет. А столы обслуживать у него некому.
Майя никак не могла понять, при чем тут она, что у купца некому накрыть на столы, когда к нему съезжаются гости. Нежданная гостья ей объяснила, что она ищет красивых женщин, которые согласились бы выручить купца из затруднительного положения. За вознаграждением купец не постоит — красавица получает десять рублей за один вечер.
Плутоватые глаза гостьи остановились на Майе:
— Вот вы бы подошли?
Майя замахала руками:
— Что вы, у меня одеть нечего. В таком же виде я не пойду.
Гостья кокетливо повела глазами, словно перед ней была не бедная прачка, а молодой купчиха с толстой мошной, и сказала, что этой беде легко помочь — у хозяина все предусмотрено, для официанток он велел сшить нарядные платья из дорогой материи.
После колебаний Майя согласилась — ей не хотелось упустить случая заработать столько денег. У Семенчика не во что было обуться, да и на ней все поизносилось.
Женщина из дома Общественного собрания опять пришла к Майе на третий день и повела ее к первому в Бодайбо портному.
Портной, пожилой богообразный еврей с вкрадчивыми движениями и мягким голосом, долго снимал с Майи мерку и, когда кончил, сказал, что с такими классически правильными формами тела он встречается впервые в жизни. Не было у него еще такой заказчицы, которая в такой бы степени отвечала самому высокому требованию красоты. Платье, сшитое на Майю, было бы впору Венере. Портной удивленно качал головой, зачем-то перемерял у нее бюст и сказал:
— Хорошо! Очень хорошо.
В это время у ворот послышался звон колокольцев. Из кареты вышел богато одетый мужчина лет под пятьдесят и, скрипя лакированными сапогами, вошел в дом к портному.
Портной побежал навстречу богатому гостю, рассыпаясь в любезных словах:
— Господин Шалаев, что же вы вчера не приехали? Ваша одежда для столь торжественного случая готова. Не желаете ли померить?
Портной и заказчик скрылись в другой комнате. Перегородка была тонкая, и Майя слышала, как портной говорил:
— Самый последний покрой!.. Превосходно, господин Шалаев! Помните, Наполеон Бонапарт говорил: «За хорошо сшитый костюм я готов отдать половину империи». За эту работу ему пришлось бы отдать обе половины. Ну, скажите, разве я неправ?
В ответ заказчик забасил:
— Недурно. Нет, недурно!..
— Ой, господин Шалаев, — скромничал портной, — смотрите не перехвалите меня. Вы всегда так ужасно меня хвалите! Хвалите, хвалите, мне даже неловко.
Шалаев вышел довольный. Портной сыпал похвалы:
— На вас легко и приятно шить, господин Шалаев, никаких отклонений. Вы подобно вот этой красавице. — Он показал глазами на Майю. — Обратите внимание на размер бюста, как у античной аристократки.
Шалаев обратил внимание на Майю. Женщина, которая пришла вместе с ней к портному, краснея, сказала:
— Первая бодайбинская красавица. Я ее уговорила прислуживать на приеме.
— Что ж, уговор дороже, денег, — не спуская с Майи цепких, колючих глаз, сказал Шалаев. И, перейдя на якутский язык, спросил — Якутка?
— Якутка, — ответила Майя.
— Я тоже почти якут. Родился в деревне Маган, вырос среди якутов, хотя мать и отец у меня русские.
Прием был назначен на субботу. Майя в течение оставшихся двух дней не переставала терзаться и раскаиваться, что она согласилась прислуживать на банкете. Перед ней неотступно стоял осуждающий взгляд Федора, полный укоризны. Ей казалось, что теперь этот взгляд будет преследовать ее до конца жизни.
Мачинский купец Шалаев еще только начинал обживать свой новый дом в Бодайбо. Вечером в субботу Майя робко постучала в дверь с черного входа, как было велено. Дверь не сразу открыли, и Майя хотела было бежать, чтобы уже не вернуться сюда. И она бы убежала, если бы дверь не распахнулась и на пороге не появилась знакомая женщина, которая опекала ее у портного.
Женщина встретила ее улыбкой:
— Это ты пришла? Входи. А я уже хотела посылать за тобой.
Они прошли на второй этаж, в большую пустую комнату. В ней еще пахло свежими сосновыми стружками. Там уже было пять молодых женщин. Они переодевались. Среди женщин была одна еврейка. Майе бросились в глаза ее длинные ресницы, большие карие немного удивленные глаза и сочный чуть великоватый рот с ровными жемчужными зубами. Она, никого не замечая, сняла с себя всю одежду, подошла к зеркалу и стала поглаживать себе грудь, бедра.
— Купец идет! — припугнула ее какая-то женщина.
Еврейка, продолжая глядеть в зеркало, томно сказала:
— Так ведь он стар, девочки. Он ужасно стар, — и вздохнула.
