Женщина из дома Общественного собрания — ее назначили кельнером — помогла Майе переодеться, протянула ей дорогой браслет и золотой медальон.
Майя, видя, что никто не примеряет ни браслетов, ни медальонов, отстранила руку кельнерши:
— Что вы, господь с вами!..
— Хозяин велел тебя так нарядить, — громко, чтобы все слышали, сказала кельнерша и надела ей на руку браслет, на шею — медальон.
Женщины окружили. Майю, стали шумно восторгаться.
— Девочка, — нараспев сказала еврейка, — солнце по сравнению с тобой померкло. Ты — сплошное очарование!..
Еврейка, сказав это, не покривила душой: Майя действительно была прекрасна в этом наряде. И ей очень шли драгоценные украшения.
Разодетых женщин повели к купцу на смотрины. Тот был доволен.
— Хороши, — басил он, откровенно разглядывая женщин, словно лошадок, — до чего же хороши! Вот бы мне гарем такой. Но нельзя — соблюдаю великий пост, — и он захохотал, довольный собственной остротой.
Одна из женщин, невысокая, изящная, зеленоглазая, с обольстительными ямочками на щеках, ответила:
— Мы тоже постимся, Иван Иваныч.
— Ох, бедняжка, — посочувствовал ей Шалаев и ущипнул ее за бок. — Одни мослы.
— Из-за этого всю жизнь страдаю, — стреляя гляделками, сказала зеленоглазая.
Купец притянул ее к себе:
— Приходи ко мне, когда все кончится. У меня еще не было такой хрупкой.
Зеленоглазая показала ему язык:
— Дашь тыщу рублей, приду.
— Ого! — вырвалось у купца.
— Я за пятьсот согласна, — тоном шутки сказала еврейка.
Купец подмигнул женщинам:
— Охотники сегодня найдутся и за пятьсот и за тыщу. Здесь вам не Париж. Это в Париже баб, как поганых грибов в ненастье, полно, а в Бодайбо красивая женщина — редкость. — Он посмотрел при этом на Майю, которая настороженно глядела на купца. Лицо ее покрылось красными пятнами. — Так что, дорогие дамочки, не дешевить, — продолжал купец. — Чтобы всю жизнь помнили, как гуляли у Шалаева. Нетерпеливых тащите в тот конец коридора. Там три двери.
— Я вам покажу, — сказал кельнерша.
— Это если кто пожелает на ходу… — Купец засмеялся. — Завтра у всех вас денег будет!..
— А я должна уйти домой, — дрожа всем телом, сказала Майя.
Кельнерша положила ей на плечо руку:
— Ты пойдешь домой.
— Сейчас меня отпустите, сию минуту!..
Купец попросил, чтобы все вышли, кроме Майи и кельнерши.
Когда женщины вышли, Шалаев сказал:
— Тебя, Майя, никто пальцем не тронет. Для этого я велел тебе надеть украшения, чтобы отличали. Я всех предупрежу!.. Ни взглядом, ни словом тебя никто не обидит. А когда бал кончится, одежду и драгоценности оставь у себя.
— Не надо мне ни одежды, ни драгоценностей!.. Отпустите меня!..
— Я нынче видел во сне странника. Вот с такой бородой, — Шалаев показал, какая у странника была борода, — белый как лунь. Странник сказал мне, чтобы я бескорыстно одарил женщину, которая поразит меня красотой с первого взгляда. Иначе не видеть мне счастья-удачи. Я человек суеверный…
— Не надо мне драгоценностей, не надо мне одежды… Отпустите меня, — твердила Майя.
— Послушай, странная ты женщина, — ответил купец, — я ценю чистоту в людях так же, как и в золоте, но глупости не перевариваю. Ты ничем не будешь мне обязана, решительно ничем!.. И никому из моих гостей не будешь обязана.
Майю домой не отпустили. Она ни жива ни мертва ходила между столами с серебряным подносом и разносила вино, закуски. Подвыпившие гости бросали ей на поднос бумажные пятерки, десятки. Обескураженная, растерянная, Майя принесла кельнерше на подносе целую кучу денег и спросила, что с ними делать.
— Давай сюда, — сказала кельнерша и дрожащими руками стала загребать с подноса бумажки и прятать за пазуху.
Вислогубый Федорка Яковлев тоже был на балу. Он пожирал Майю глазами и лошадиными дозами глушил водку. Его вскоре развело, и он свалился под стол.
После ужина кто сел за карты, кто горланил песни. В одном углу еврейка целовалась с плешивым, тощим купчиной. Зеленоглазая оседлала какого-то откормленного бородача, невысокого, крепко сколоченного. Он возил свою даму на закорках и громко хохотал.
— Поехали, в коридор, — командовала зеленоглазая. — А теперь по коридору вот в ту конюшню.
— В конюшню — пожалуйста, с великим удовольствием! — бабьим голосом закричал бородач.
У двери, о которой говорил женщинам Шалаев, зеленоглазая слезла. Потом они скрылись за дверью…
Майя сняла с себя драгоценности и бросила их кельнерше. Та опешила, но драгоценности приняла. Платье она тоже молча взяла, бережно сложила и выдала Майе ее ветхую одежду, в которой она пришла в этот страшный дом.
Домой Майя бежала, не оглядываясь.
Федор целый год просидел в Иркутской пересыльной тюрьме. Случалось, что в его камеру сажали заключенных, которые побывали в Александровском централе. И всякий раз Федор расспрашивал о Быкове, Зеленове и Алмазове. Так он узнал, что Быков — на каторжных работах, Зеленов пытался бежать, но его поймали и заключили в одиночную камеру. О Трошке никто ничего не знал.
