Центральным же событием 1913 г. – и для Кручёных, и для будетлян – стала постановка его алогической по преимуществу «оперы» «Победа над солнцем», вобравшей в себя весь его предыдущий опыт. Её история восходит к июлю 1913 г., когда в дачном посёлке Уусиккирко на побережье Финского залива состоялся «Первый всероссийский съезд баячей будущего» (т. е. поэтов-футуристов). От будетлян на съезде смог присутствовать один Кручёных. Он, Казимир Северинович Малевич (1878–1935) – художник-авангардист, создатель супрематизма, теоретик новой живописи, – и М. Матюшин приняли декларацию о создании театра «Будетлянин», в которой оговаривалась постановка нескольких новаторских пьес. Однако впоследствии были поставлены только две вещи: «опера» «Победа над солнцем» (либретто Кручёных, пролог Хлебникова, музыка М. Матюшина, сценография и костюмы К. Малевича) и трагедия Маяковского «Владимир Маяковский» (сценография и костюмы Павла Филонова и Иосифа Школьника). Из них значительно больший интерес представляла «Победа над солнцем». Её концепцию исчерпывающе изложил студентам-исполнителям в ноябре 1913 г. М. Матюшин: «Я объяснил что опера имеет глубокое внутреннее содержание, издеваясь над старым романтизмом и много-пустословием, что Нерон и Калигула – фигуры вечного эстета, не видящего „живое“, а ищущего везде „красивое“ (искусство для искусства), что путешественник по всем векам – это смелый искатель – поэт, художник-прозорливец, что сражающийся сам с собою неприятель – это конец будущим войнам и что вся „Победа над солнцем“ есть победа над старым привычным понятием о солнце как красоте».71 В исторической же перспективе значение «оперы» выявилось ещё полнее. Как пишет литературовед Сергей Сигов, оперная постановка пьесы Кручёных – «главное событие в истории русского футуризма вообще».72
Оба спектакля были показаны в театре «Луна-парк» в Петербурге с 2 по 5 декабря 1913 г. Так возник русский авангардистский театр, основным принципом которого, по замечанию Н. Харджиева, явился «алогический эксцентризм, восходящий к комическому балаганному действу».73 Одновременно, в процессе оформления «оперы», в работах К. Малевича возникло новое направление в живописи, названное им супрематизмом, под знаком которого было суждено развиваться искусству 20-го века.
Серьёзным испытанием для «Гилеи» да и всего русского авангарда стал приезд в январе 1914 г. в Россию вождя итальянских футуристов Ф. Маринетти, мечтавшего о консолидации всего европейского авангарда. Из всех будетлян наиболее воинственно его встретил Хлебников, рьяно отстаивавший самобытность и самостоятельность русского поэтического новаторства, издавший по этому случаю листовку-декларацию, которую, кроме него, подписал также Б. Лившиц:
«Сегодня иные туземцы и итальянский посёлок на Неве из личных соображений припадают к ногам Маринетти, предавая первый шаг русского искусства по пути свободы и чести и склоняют благородную выю Азии под ярмо Европы.
Люди, не желающие хомута на шее, будут, как и в позорные дни Верхарна и Макса Линдера, спокойными созерцателями их тёмного подвига.
Люди воли остались в стороне. Они помнят закон гостеприимства, но лук их натянут, а чело гневается.
Чужеземец, помни страну, куда ты пришёл.
Кружева холопства на баранах гостеприимства».
Как пишет Н. Харджиев, «эту листовку Хлебников раздавал публике на первом вечере Маринетти в Петербурге. Здесь у Хлебникова произошла ссора с художником Н. Кульбиным, организовавшим лекцию Маринетти. […] Тогда же у него произошёл конфликт с Н. Бурлюком». Второго февраля Хлебников отправил последнему гневное письмо, заканчивавшееся словами: «С членами „Гилеи“ я отныне не имею ничего общего». Этот конфликт встревожил его соратников, и уже 5 февраля в газете «Новь» появилась подписанная всеми будетлянами декларация, в которой они утверждали, что «с итальянским футуризмом ничего общего, кроме клички, не имеют»: «В живописи Италия является страной, где плачевность положения – вне меры и сравнения с высоким напряжённым пульсом русской художественной жизни последнего пятилетия. А в поэзии наши пути, пути молодой русской литературы, продиктованы исторически обособленным строем русского языка, развивающегося вне какой-либо зависимости от галльских русл. О подражательности нашей итальянцам не может быть и речи.»
