Последние годы жизни Кручёных стали началом так запоздавшего всеобщего внимания к нему, его творчеству и собирательской деятельности. Конечно, заинтересовались классиком мирового авангарда прежде всего зарубежные исследователи: его стихи включили в антологии русской поэзии на французском, чешском языках, статьи о нём появились в польской, чешской, итальянской газетах, произошла тёплая встреча с английскими журналистами. Кто-то из иностранных гостей, кажется, итальянские журналисты, подарили ему красный мохеровый шарф. С ним он не расставался до самой смерти.
Единственной серьёзной попыткой возродить память о Кручёных в СССР была подготовленная поэтом Геннадием Айги подборка его стихотворений, в основном, начала 50-х годов. Как пишет составитель, подборка была подготовлена им «по просьбе автора в ноябре 1965 г. для предполагавшейся (и впоследствии не состоявшейся) публикации в журнале „Литературная Грузия“ в связи с 80-летием поэта». Стихотворения Кручёных Г. Айги сначала записывал на магнитофон в авторском чтении, расшифровывал, а затем давал на просмотр и утверждение самому автору. Подборку из шести стихотворений должна была предварять статья Н. Харджиева, написанная по просьбе Г. Айги, но и она тогда не увидела свет и только через десять лет была впервые напечатана в одном датском сборнике, а ещё через двенадцать лет появилась и в СССР, под названием «Полемичное имя». Тогда же Г. Айги написал стихотворение в честь Кручёных, в котором удивительно точно зафиксировал образ поэта и образ его творчества:
Кроме этой попытки следует указать и на статьи середины 60-х гг. об уникальной коллекции Кручёных и его удивительных альбомах, появившиеся в «Литературной России», «Московском комсомольце» и журнале «Наука и знание». Несколько страниц в книге своих мемуаров «Зелёная лампа» (М.: 1966) посвятила Кручёных и Лидия Либединская. На этом, пожалуй, можно закончить перечень попыток хоть как-то вернуть имя поэта на его родине. В большинстве же никому и в голову не приходило добиваться издания произведений Кручёных, хлопотать о его книгах и вообще покончить с ложным представлением о нём, как о «чудесном чудаке» (по выражению Михаила Светлова), что было, пожалуй, единственным «положительным отношением» к нему множества его приятелей и знакомых […] есть и такое «„обезвреживание“ поэтов».124
Окутанный всевозможными «легендами», совершенно неизвестный широкому читателю да и немалой части специалистов-филологов. он по-прежнему остаётся «чудесным чудаком»…
До сих пор ходят легенды о жилье Кручёных, о его более, чем странном быте. Одну из них можно найти в воспоминаниях Андрея Вознесенского «Мне четырнадцать лет…».125 Существуют и гораздо менее метафоризированные, а оттого и более точные описания жилья Кручёных, как, например, это: «Книги, папки лежали прямо на полу, на диване, на окне, на шкафу, на полках. Удивительно, как он мог находить во всём этом хаосе то или иное, что ему хотелось показать? […] Под кроватью стояла коробка с рукописями и фотографиями М. И. Цветаевой: в шкафу лежали папки с материалами А. Ахматовой и Б. Пастернака: под столом находился большой баул, в котором хранились номерные издания футуристов; ближе к окну, на диване, лежали связки документов Ю. К. Олеши и т. д. Лишь у самой двери не было ничего навалено […] Слева в углу стояла железная койка, наспех застланная застиранным одеялом. Над кроватью висела работа известного польского художника Сигизмунда Валишевского. друга Кручёных по Тифлису. Прямо на окне, вместо занавесок, – какого-то неопределённого цвета тряпки; днём некоторые откидывались, чтобы можно было открыть форточку. Сразу же от кровати и до окна – горой книги и папки, связанные и лежащие отдельно. Вершина этой горы находилась посередине комнаты – там стояла высокая этажерка, заваленная книгами и сверху накрытая цинковым корытом. К этажерке можно было только подползти по книгам. Из этой горы торчал краешек стола, покрытый пожелтевшими газетами. Здесь – область рахат-лукума, коробки медовых пряников, пачки сахара (именуемого хозяином „цукром“), двух кружек и лекарств». (Из неопубликованных мемуаров Вячеслава П. Нечаева «Вспоминая Кручёных»).
Случалось не раз читать и слышать осуждения такого быта Кручёных. Но стоит ли судить человека за его странности. тем более, что странности эти – всё же проекция личности, а в случае с Кручёных – личности незаурядной? Тем более, что в 1966 г. ничто не помешало, скажем, тому же А. Вознесенскому организовать чествование 80-летия Кручёных и сказать о нём (вместо срочно «заболевшего» Семёна Кирсанова) вдохновенную речь?
