В 50-е гг. активность Кручёных заметно спала, стихи он писал и рисовал всё реже, по случаю, а больше занимался собирательством и библиофильством. Быт его в ту пору становился всё причудливее и тяжелее. Искусствовед М. Яблонская вспоминает о посещении в 1952 г. коммунальной квартиры, где, кроме Кручёных, жили видные художники русского авангарда Александр Давидович Древин (1889 1938) и Надежда Андреевна Удальцова (1886–1961): «Помнится довольно тёмный, хотя и высокий, потолок общей кухни, выщербленные бело-чёрные плитки пола, чистота и одновременно какая-то необжитость. Седой, худощавый и сутулый старик с ватой в ушах и в неизменной тюбетейке. Он склоняется над чем-то в булькающей маленькой кастрюльке и, помешивая в ней, непрерывно ворчит. Это глава футуризма, ныне пробавляющийся торговлей книгами, знаменитый в своё время бунтарь и новатор, яростный разрушитель косности, поэт, художник, библиофил Алексей Кручёных. Время от времени на кухне появляется некто пьяный, матерящийся, в незастёгнутом нижнем белье. Реже приходит небольшого роста женщина в тёмном, опрятном, видимо, единственном платье. Она сильно хромает. опираясь на клюку…»122
К трудностям сугубо бытовым примешивалась и вполне реальная угроза быть лишённым членства в постсталинском уже Союзе советских писателей со всем вытекающим отсюда для старика Кручёных. Так. 26 марта 1953 г. поэт пишет объяснительную записку в Бюро секции поэтов по вопросу отчёта о его творческой работе. В этом документе Кручёных вынужден был унизительно объяснять, что «по состоянию здоровья (склероз, болезнь почек и др.), а также ввиду преклонного возраста» он «в значительной мере нетрудоспособен» и «по мере сил» занимается «библиографической работой по материалам Гослитмузея», надеясь на то, что его преклонный возраст дает ему «право на отдых старости и право состоять в Союзе Советских Писателей», для которого он «готов выполнять всякую посильную работу».123 Тон документа извиняющийся, в словах и фразах затаился страх – сытые чиновники от советской литературы были тогда непредсказуемы, писательство они понимали и принимали только в одном измерении, почему оценить живого Кручёных, его вклад в литературу не могли, да и не собирались этого делать.
Жизнь Кручёных в 50-е гг. можно проследить по его письмам к племяннице, художнице Ольге Фёдоровне Кручёных. 2 декабря 1955 г. он писал ей: «У меня очень хлопотливая жизнь, а этой осенью (в ноябре) у нас испортилось центральное отопление, ремонт движется туго, а вдобавок у меня всё чаще бывают небольшие головокружения – повышенное давление, пониженное настроение, а в остальном – всё благополучно, но в комнате очень холодно и неуютно, хожу согреваться к товарищам, вот почему у меня сумбурно, неблагополучно. Но жду больших и приятных перемен с нового года». Интересные сведения содержатся и в письме от 15 февраля 1956 г.: «Я – книжник, хотя, надеюсь, не фарисей. Сейчас за год вышло 20 подписных изданий и 20 интересных новинок – надо за всем углядеть, не упустить и потом целый год в срок получать, затем познакомиться или перечитать – вот в чём моя жизнь заключается. Я уже писал (?), что в „Крылатых словах“, собранных П. Ашукиным (Гиз, 1955) есть мои [„Дыр бул щыл“. – С. С.] – конкурирую с Иоанном Златоустом!» Писем к О. Ф. Кручёных немало, но ни в одном ни строчки про свои стихи.
