В Херсоне Кручёных смог частично реализовать некоторые из своих «особых идей», с которыми отправлялся в Москву ещё в 1907 г., но выступить с которыми ему тогда не удалось. За это время взгляды молодого художника претерпели некоторые изменения, и если два года назад он «собирался бороться с расхищением „сексуальных фондов“ (особенно среди молодёжи)», восстать «против „культа любви“»,31 то осенью 1909 г. эти аспекты так волновавшей его темы любви утратили для него свою актуальность, о чём свидетельствуют напечатанные им в херсонской газете два занимательных популяризаторских эссе «Наука любви» и «Два властных лика любви»,32 сплошь наполненные примерами из художественной литературы.
Иное разрешение нашёл Кручёных и волновавшей его теме о «праве на преступление», шедшей от увлечения произведениями Ф. М. Достоевского и новейшей философией. Теперь это уже была не статья, некогда привезенная в Москву и отданная на предварительное прочтение «профессору-юристу», а, в общем, малоудачный, откровенно схематичный рассказ «Кровавые люди»,33 в котором Кручёных, во многом декларативно, попытался в художественной форме ответить на этот вечный вопрос. Герои его рассказа – только начинающие самостоятельную жизнь молодые люди, мечтающие как можно скорее и без особых хлопот разбогатеть. Средством к достижению вожделенной цели они избирают «экспроприации», которые поначалу им удаются, но достаточно скоро такая деятельность приводит их всех на скамью подсудимых. В рассказе (а сам автор называл его «повестью») размышлениям о «праве на преступление» посвящён монолог одного из главных героев – студента и начинающего поэта Юрки: «Я ведь сам защищаю красивую, анархически свободную личность, люблю таких людей, как самого себя, а подчас и гораздо больше… т. е. не совсем так, я сам не могу уяснить себе этого чувства… […] я отлично знаю, что О. Уайльд, Гамсун, Бальмонт, Чайковский и масса, масса других больше создают красивого, чем могу сделать я, грешный. И что же? Если бы жизнь одного из них понадобилась для меня? Если бы я
В другом месте рассказа этот же герой, в образе которого немало автобиографических черт самого Кручёных, произносит пространный примечательный монолог о смысле и сущности искусства вообще и литературы в частности: «Чем отличается Чехов, например, от графомана или Пушкин от своей нянюшки, рассказавшей ему народные сказки? Мысль, фабула, действующие лица и колорит уже даны поэту – и ему остаётся лишь кой-где изменить слово, букву, „точку“, как говорил Райский, – и получается художественное произведение. Художник увидел пятно на стене и, чуть-чуть изменив, приводя в гармонию стиль, – уже творит художественное произведение. Следовательно, сущность, значение искусства заключается в нём самом, в самой форме, технике, и раз нет художественной, красивой, увлекающей формы, – нет и искусства, а есть публицистика, наука, хорошие намерения – что угодно, но не поэзия, живопись и т. д. Мысль, содержание художественного произведения и воспринимается через форму, – а эта последняя может быть красивой, характерной, тонкой, – словом, художественной или нет, – а решает это вкус, эстетическое чувство, а оно – субъективно, так что каждый является „высшим судом“, редко два человека понимают одинаково художественное произведение, так как „на вкус и цвет товарища нет“! Кроме того, раз всё [дело] в технике, то надо быть лишь искусным мастером-чеканщиком слов или хорошим рисовальщиком, а остальное – разные там идеи, мысли и святые чувства – ерунда, гроша ломаного не стоят!»
Несомненно, что многое в этом монологе Юрки отражало тогдашние взгляды на проблемы искусства и самого Кручёных, красноречиво говорило о его самых серьёзных намерениях стать литератором. Рассказ «Кровавые люди» примечателен также и тем, что в нём Кручёных поместил начало одного из своих ранних стихотворений «Полуживой», автором которого является Юрка, так интерпретирующий его в ответ на похвалу «знакомой курсистки»: «Из этого стихотворения только видно, что я себя очень плохо чувствовал – недоедание, безденежье – и что… я плохо пишу стихи».34
