– Все скажу, Люсенька! Не убивал я ее! Сама она в болоте утопилась – убегать пустилась по болоту. И не трогал я ее, и не связывал. Это так, тебе чтобы угодить сказал сначала, пошутил, в общем. Не думал я, что ты всерьез из-за нее так вот будешь разбираться. Помнишь, когда я увозил ее в райцентр, совсем нездоровилось мне? Ну, ехали мы, значит с ней, а у меня возьми, да скрути живот. Сиди, говорю, в люльке, я сейчас в кусты схожу, живот болит. Дорога, значит, наверху, внизу Пимская сторожка, дальше – болото. Выхожу назад, а ее нету. Я туда, сюда, звать-кричать ее. Нету. Давай ее искать – дело-то государственное. Добежал до сторожки, а она там, дверь перед моим носом захлопнула и заперлась изнутри. А дверь-то из толстых листвяных плах – не выломаешь, да петли кованные – не вырвешь. Оконце, больше для воздуха, чем для света, еле кулак пролазит. Ну, покричал ее, да дверь подергал, так и не вытащил ее оттуда. Взял, да навесил на скобы свой замок на цепи, которым колесо мотоцикла замыкаю. Сиди, думаю, до завтра образумишься. Некогда мне было, вернулся назад, домой. Назавтра, с утра взял топор и ломик, чтобы дверь открыть. По косогору спустился туда прямо на мотоцикле. Хотел связать, да в люльку, чтобы не тащить ее на себе. Подъезжаю к сторожке, гляжу, а она бежит от сторожки к болоту. Через потолок вылезла сучка, разворотила его. Ну, я за ней. Мотоцикл плохо идет по бездорожью, застрял. Бросил его, бегу за ней, кричу: не ходи туда – утонешь! Она прет, ничего не соображает, все бежит, с кочки на кочку перескакивает. Добежал я до болота, дальше боюсь бежать – трясина. Кричу ей: вернись назад, отпущу. Она как-то странно глянула на меня, обернувшись, и тут же ухнула по самую шею. Одна голова торчит. И тут, через несколько секунд, затянуло ее в трясину, Толька жижа, покрытая зеленой ряской, побулькала немножко и все. Будто ничего и не было. Долго сидел я там, думал, может, просто нырнула, вынырнет где. Куда там! Не вынырнула. Не виноват я, Люсенька, в ее гибели, вот те крест!
И Гошка размашисто перекрестился.
– Ты ж партийный, неверующий! – скривилась Люська, остывая.
– Христианин я, Люся, как и ты, и крещеный я, этого не отнимешь.
И Гошка, сев на скомканный половик, закрыл лицо ладонями.
– Все равно ты гад! Из-за тебя погибла девка! – выдохнула Люська и швырнула в него пистолет, который мягко ударил о его бок, и упал на пол.
Растопырив пальцы на лице, Гошка испуганно косил глазами сквозь них на лежащее оружие.
– Не трусь, не выстрелит, разрядила я его. Как нажрешься, так за пистолет хватаешься, все в атаку ходишь. Сколь уж годов разряжаю, да заряжаю его, сволочь ты негодная. С твоими делами давно бы уж в тюрьме сидел. В район-то звонил, когда калмычку повез?
– Нет, времени не хватило.
– Тут-то хоть ты не дурак. Ну, а мне тоже ни к чему соучастницей быть. Знала ведь об этом случае.
– Золотая ты, моя! – пополз на коленях к ней Гошка, ревя пьяными слезами.
– Хорошо хоть дети у матери, не видят этого бардака. Эх, ты, блюститель власти советской! Вот такие скоты и правят людьми!
И подобрав разорванный подол ночной рубашки, она вышла на кухню. Жадно припав к ведру с водой, стоящему в углу на табурете, она долго пила воду, стуча зубами о край, зачерпывала горстью, поливала себе на затылок и грудь.