На следующий день только и было разговоров о Петрухине, избитого неизвестно кем. Как просочилась в люди эта новость, осталось загадкой? Но доподлинно было известно, что пьяный Петрухин получил по башке, и по делам. Мало поддали, надо было поболе! – говорили меж собой мужики. Зажрался в конец, спецовку не выпросишь, отгул не возьмешь. В лесу работаем, а без дров бывает сидим, хотя бросового валежника уйма пропадает. Все ему магарыч ставь. Вот и домагарычился. Ну а бабам появилась радостная пища для обсуждений. Петрушиху и так недолюбливали за ее сытую жизнь, да за надменность в обращении с более бедными. Вот тут то и наступило их время, расчесывали Петрушиху на все лады, припоминая все ее грехи. Все припоминали бабы: как крутила она с парторгом, бесстыжая, как выкидывала на помойку вчерашние щи (мыслимое ли дело?), а кругом голодуха. Как в пасхальные дни гнала прочь от усадьбы христосующих. Бог подаст, идите! Не, – е, эта жирная потаскуха не знала горя, мало им все! Народ знал все! Да разве это по-людски? На днях завалили кабана здоровущего – никого не угостили. Не по-сибирски это. А кишки то и требуху выбросили собакам, хотя стояла толпа калмычек с ребятишками – просили отдать им. Куда там! Руки в бока и смеется! Подождите, если собаки оставят чего – возьмете! У-у, сучка! А сам – то, сам, с войны пришел – ни царапинки. В обозе говорят, служил, в продовольственном. Морду наел сраки толще. А наших половина не пришло – полегли, а кои пришли раненые – калеченые. А че с переселенцами делает? Особенно с девками. Всех перелапал, по кустам потаскал. Смотришь то повесилась как – та калмычка, то смотришь в тайгу забежалась, а в тайге пропала, ищи не ищи. А которую не может обломать, ставит на самую тяжелую работу. Надорвется молодая девка иль бабенка, загинается. Кому она потом нужна? Или вон продукты на лесоучасток, смотришь на другие завозят то, се, а у него все как он захочет. Начальник – одно слово, издевается как захочет. Не-е, – мало его кровью умыли. Лесной царек был на лесоучастке Петрухин. За глаза так и звали его рабочие – Царек. Директору леспромхоза – рыхлому, одышистому партийцу, оплошавшему на чем-то в городе на высоком посту, и присланного сюда вроде как в наказание, сколько ни докладывали о проделках Петрухина, реакция была одна: так, – план лесоучасток выполняет? Выполняет. Народу работа есть? Есть. Тяжело в тайге? А это извините, дело государственное, а линию партии надо выполнять. У меня есть специалисты, а я им доверяю. Мое дело руководить. В чем заключалось его руководство, толком никто не знал. В тайге, на лесоучастках он ни разу не был. Панически боялся тайги и разных уголовных и политических – работающих там. У директора грешок говорят, большой есть, – судачили бабы. В городу-то, он зекам сильно насолил, его и проиграли в карты, а их-то тут тьма на обработке, вот и боится нос высунуть из кабинета. Так что Петрухина и не снимут никогда с начальников: Партиец он – раз, Сродственник директору – два. План через мертвых перешагивает – дает – три. Да и вроде как дозорный для директора Петрухин. Нет, нет, да по другим лесоучасткам выезжает, вынюхивает всё. Ведь другие не ездят начальники, нет? Нет, тут одной ниткой они шиты! Бабы знали всё. Вон смотри; – лесопилка почему-то за его участком закреплена, хоть и далеко его в тайге участок. Доски пилят день и ночь, ежедень машинами отправляют. А куда? Никто не знает. Бараки вон с худыми крышами стоят, а попробуй возьми хоть одну доску. Будешь расхитителем социалистической собственности. Враз сядешь за решетку. С калмыками и греками что творится? Да греки как-то ловчее живут – встряла другая баба. А калмыки-то никудышно. Сколь их поперемёрло? С голодухи, да с разрухи. А кто виноват? Да такие как Царек! А теперь пусть-ка полежит с разбитой башкой, да подумает, как с людьми обращаться надо. Власть мне тоже! Ладно, бабы! Тут уж политикой пахнет, а политика – тюрьма! Пошли-ка по домам. Вон уже Гошка, шныряет, вынюхивает. Чё, по домам-то? Очередь до светла завтрашнего держать надо, селёдку-то вроде с утра обещали давать. Погодишь! Сначала по начальству с утра растаскивать будут, а там уж если останется чего, выкинут на прилавок – как собакам на драку. Участковый спешно прошёл мимо кучек баб, стоявших у гаражного ларька, и направился к гаражу. Заглянув в нарядную, он оглядел тяжёлым взглядом курящих и галдящих мужиков и, дождавшись тишины, хрипло бросил: – значит так! Уже известно кто избил начальника лесоучастка. Предлагаю добровольно сейчас пойти со мной. Это смягчит наказание. Мужики с усмешкой переглядывались друг с другом. Лень, ты дрался с Петрухиным? – спросил маленький мужичонка по прозвищу Хорь. Ленька оглядел свои пудовые кулачищи-кувалды и неторопливо ответил: – Не-е, не трогал я его, чё бы от него осталось? И сам же себе ответил: А раз живой, значит чё-то осталось. Значит не я. Дружный хохот потряс нарядную. Ну, вы, тихо! – рявкнул покрасневший участковый. Ребята, дежурку подали! – и гурьба рабочих дружно попёрла на улицу, увлекая за собой обескураженного блюстителя порядка. Да, вы чего? Куда? – крутился он беспомощно в потоке людей. А мужики, дружелюбно скалясь, подталкивали его до самой машины и вежливо звали: – Поехали с нами Георгий Иваныч! В лесу-то воздух чистый, мозги работают лучше. Глядишь и преступника быстрее разыщешь? Отставить! Разговорились! Где Цынгиляев? А где ему быть? У своей машины, готовит её на выезд в лесосеку. Участковый трусцой побежал в указанном направлении. Добежав до лесовоза, он увидел торчащие валенки из-под машины, лежащего на брезенте человека. Хрипло ревела паяльная лампа, разогревающая поддон мотора. Эй, вылазь! – согнувшись, крикнул Гошка, заглядывая под машину. Но сосредоточенное лицо лежащего внизу Максима даже не дрогнуло. Из-за рёва лампы, он ничего не слышал. Тогда Гошка своим сапогом попинал по валенкам лежащего. Валенки зашевелились и стали выползать наружу. Зигзагообразно извиваясь, комкая брезент, из-под машины выполз Максим с паяльной лампой в руках и сев на снегу, вопросительно воззрился на участкового. Пойдём со мной! – властно объявил Гошка. Куда? – не понимая спросил Максим. Ко мне в контору, куда же еще? – да выключи ты эту тарахтелку! – рассвирепел участковый. – Не слышно ничего! Мне нужно выезжать на работу, я никуда не могу идти, а лампу не могу гасить, мотор разогреть надо, – объяснял Максим, пытаясь снова залезть под машину. Мать вашу! – зло чертыхнулся Гошка и быстро отскочил в сторону. На его месте, скрипнув тормозами, остановилась дежурка, набитая рабочими. Ты, смотри какой шустрый у нас участковый! – весело ржали рабочие. Долго тебя ждать? – загнул матом участковый. Зачем мне в контору? – выглядывая из-под машины, крикнул Максим. Вылазь, говорю, мать твою! – Елозил по бокам руками участковый в поисках кобуры. Максим вылез и всё также держал в руках ревущую лампу. Кто-то из рабочих забарабанил по кабине дежурки. Федька, ты чего рот разинул? Давай-ка цепляй трос на машину Максима. После снегопада ночью мы ж не продерёмся сами в лесосеку. Двойной тягой надо. А Максима вон Чиков забирает, и ехать больше некому, все машины уже разъехались. Это кто забирает? – неторопливо подошёл к машинам завгар. – А вон Чиков что-то удумал, уводит к себе Цынгиляева. Ну, поведёт тогда, когда будет за что. А пока Цынгиляев цепляй на буксир дежурку и двойной тягой двигай в лесосеку. Максим нерешительно оглядывался по сторонам. Давай, давай, не тяни время! – хлопнул по спине Максима завгар. Стой! – закричал участковый и принялся лихорадочно шарить рукой по боку шинели, явно намереваясь расстегнуть кобуру. Кобура на ремне висела, но была пуста. Тогда он стал охлопывать себя по нагрудным и брючным карманам. Его лицо приобретало всё более растерянный вид. То, чего он искал, нигде не было. Гоша! Пистолет-то поди в уборной булькнул или у Люськи под мышкой! – подбросил кто-то очередную шутку. Рабочие покуривали самокрутки и незлобиво посмеивались, отпуская реплику за репликой. А, ну, тихо! – рявкнул завгар и подошёл вплотную к участковому. Георгий Иванович что случилось? Объясни толком! А чего объяснять? – растерянно оглядывался он, продолжая ощупывать свои карманы. На Петрухина покушение было. Избили, раздели, разули. Вот тебе и всё объяснение. А валенки Петрухина на Цынгиляеве. Что прикажешь с ним делать? Покрывать? Тут брат серьёзной статьёй пахнет. Эх, ты, сыщик! Гоша, Гоша! Допился ты до самых чёртиков, везде тебе преступники кажутся. Валенки-то еще неделю назад я лично дал Цынгиляеву, при всех рабочих, что сидят в дежурке. Их принародно отдал сам Петрухин, вроде как на обмен со мной. Вот и отдал я их Цынгиляеву как спец. обувь. Давай протокол, все рабочие подпишутся. Ты забыл, за что я выговор схлопотал? Дак, как это? – смутился Чиков, что принародно дал маху. А чтобы не было сомнений, смотри и слушай; – и, повернувшись к дежурке, он зычно крикнул: – Мужики! Кто дал мне валенки, чтобы я их отдал Цынгиляеву? Знамо дело, сам Петрухин! – весело отозвалось несколько голосов. Конечно, Петрухин носил потом другие валенки, но дело с ограблением ещё проще: – те валенки и его одежда лежат со вчерашнего вечера в бане, в женском отделении. Только сейчас от меня ушла заведующая баней и справлялась: – не пришёл ли Петрухин на наряд, чтоб забрал он свои манатки. Постой, постой, Васильич! При чём тут Петрухин и баня? – совсем сбился с толку участковый. А притом, голубок, что бутылка с зельем, чего хошь с человеком может сделать. Да, да – забормотал Гошка, пьянка – вещь нехорошая. Так вот, слушай дальше: – Нажрался твой Петрухин до чертиков, да и забрёл в баню. Что он там хотел делать мыться или парится? – Не знаю. Да забрел-то в женское отделение. Разулся, разделся до кальсон, ну тут его и обнаружили бабёнки. Подняли шум. Кипятком, да вениками, вытурили его на улицу. Вот и выскочил он в одних подштанниках. А где уж морду себе расквасил, спроси его – может вспомнит. А может у кого и выпросил. Так, что не позорься ты, Гоша с Петрухиным. Из-за него гада я и выговор схлопотал! – зло крякнул завгар. Да, ладно, хрен с ним! И ты из-за него под смех попал. Ну, поехали! Чего рты раззявили? – махнул рукой завгар. И сцеплённые тросом машины медленно покатили из гаража. И слышь, Георгий Иванович! Не марай свой авторитет, спешными выводами. Разберись сначала. И к Цынгиляеву зря цепляетесь, что ты, что парторг. Ведь нормальный он мужик, хоть и калмык. Ну случилась когда-то путаница в мозгах на верху. Что теперь и мы должны скотами быть? Васильич! – не заговаривайся, я при исполнении! – дернулся участковый. При опьянении ты, Гоша, в основном! Но люди из-за этого не должны страдать. И завгар тяжёлой походкой пошёл в котельную. Чиков долго стоял и смотрел ему в след, потом медленно побрёл из гаража, время от времени останавливаясь и задумчиво похлопывая себя по карманам.